Глава 2. Ты пьян

1.5 года назад

— Лен…

Я кутаюсь в халат. Дима едва на ногах стоит. Пиджак — мятый, на рубашке не хватает пуговиц.

Пошатывается и делает ко мне шаг. Глаза горят, как в лихорадке. Дыхание — прерывистое и хриплое.

Немного жутковато, потому что он крупный мужик, и если он упадет, то я его точно не подниму на ноги.

— Лен, — повторяет он и проводит по лицу ладонью. Медленно моргает и сглатывает так, будто его сейчас вывернет посреди кухни. — Лен, прости меня, дурака такого…

— Дим, ты пьян, — решительно подхожу к нему, — идем. Ты сейчас еще детей разбудишь.

Касаюсь его груди:

— Идем, Дмитрий, — хмурюсь, — в душ и спать, и уже завтра я тебя буду пилить, что не стоит так нажираться.

А еще я ему выдвину громкие претензии, что и на звонки мои стоит отвечать, а то я уже была готова звонить в полицию с криками, что мой муж пропал.

— Лен, — хрипло шепчет он, ищет мою руку и крепко сжимает ладонь. В глазах кроме пьяного дурмана, я вижу черную тень сожаления. — Лен…

В груди вспыхивает тревога.

Его мутный взгляд цепляет в моей женской душе струну настороженности и подозрений.

Руки слабеют и холодеют.

Я подаюсь к Диме ближе и тяну носом воздух. Он не отстраняется, и все также тяжело дышит, до боли и хруста сжимая мою ладонь.

Под едким острым амбре пота, от которого слезятся глаза, парами алкоголя и терпким парфюмом с нотками горькой полыни я улавливаю сладость жасмина.

От моего мужа пахнет чужой женщиной.

Я поднимаю взгляд.

Наше гнетущее и многозначительное молчание длится долгую минуту, а потом с крана летит капля воды и встречается с грязной тарелкой в раковине.

Кап.

Меня оглушает этот тихий звук в тишине, и я вздрагиваю в ужасе.

— Прости меня…

Это неправда. Дима не мог. Какие глупости.

— Дим, — теперь уже я сглатываю ком подступившей тошноты, — ты пьян…

— Прости меня, Лен, — повторяет он в пьяном трансе.

Я хочу вырвать руку, но Дима сжимает ее крепче. До хруста.

— Мне больно, — мой голос дрожит. — Пусти.

— Я тебе изменил, — тихо и решительно выдает Дима страшное признание. — Кажется… Наверное, это было проститутка…

Опять молчание.

Дима смотрит на меня с долей растерянности и будто ждет от меня того, что я подбодрю его и скажу “Не переживай. С кем не бывает?”.

— Отлично ты встретился со школьными друзьями, — сиплю я и предпринимаю новую попытку вырвать руку из его потного захвата. — Пусти!

Он разжимает руку, когда я вновь дергаюсь раненой птицей.

Я чуть не падаю, потеряв равновесие.

Но от падения меня спасает стол, о который я опираюсь слабой рукой, в панике глядя на Диму.

— Зря… — хрипит он пьяно и опять его ведет в сторону, — зря я сказал… Лена… Не слушай меня… Нет, не слушай… Вот черт.

Вновь проводит ладонью по лицу в желании избавиться от опьянения. Всхрапывает, кривится и смотрит на меня:

— Я перепил…

— Прочь, — меня начинает трясти.

— Ты права, — он кивает и приваливается к стене, — надо завтра поговорить, Лен. Сейчас я говорю всякие глупости…

Неуклюже снимает пиджак, а после сползает по стене на пол. Запрокидывает голову, глядя на меня полуопущенных ресниц:

— Ты такая сейчас красивая, Лен… Господи, какой я дурак… Лена, — накрывает лицо ладонями. У костяшек замечаю размазанный след от помады. — Как же так получилось?

Она его, что ли, в руки целовала?

— Мне надо в душ, — сдавленно отзывается Дима и расстегивает уцелевшие пуговицы рубашки. Принюхивается к себе и недовольно заявляет. — Фу, блять, я воняю…

Вытягивает ноги и бьется затылком о стену:

— Дай минуту, Ленчик. Передохну и пойду.

Что мне делать?

— Ты не останешься тут, — с тихой угрозой говорю я. — Нет, Дим, — в висках начинает пульсировать кровь гнева, — возвращайся к друзьям… и к той шалаве…

А затем я замечаю на его шее, ближе к ключице, засос, а на груди царапины.

Меня всю передергивает и затем клинит.

Я хватаю стакан со стола и швыряю в стену. Звон осколков, Дима закрывает руками голову, наклонившись вперед, и я кричу:

— Пошел прочь! Прочь!

А после я перехожу на неразборчивые гневные выкрики и уже швыряю в стену грязную тарелку из раковины.

— Мам? — доносится из столовой испуганный голос нашей старшей восьмилетней дочери Вероники. — Мама?

— Ты детей разбудила, — тяжело вздыхает Дима, стряхивая с плеч осколки, и пытается встать. — Лен, успокойся… Любимая, я тебя очень прошу.