Глава 3. Я же вернулся

— Мам?

Вероника заглядывает на кухню. Замечает Дмитрия, который приваливается к стене и криво улыбается ей.

— Тут осколки, доча, не заходи.

— Иди спать, — тихо, но требовательно говорю я.

— Иди, — кивает Дима. — Я просто поздно пришел… Вот мама и злится, котенок.

— Вот как? — охаю я. — Просто поздно пришел?

Дима меняется в лице. Переводит на меня тяжелый взгляд, по которому я понимаю, что он не одобрит, если я сейчас решу сказать дочери правду про его подвиги с проституткой.

— Да, я пришел поздно, — говорит он.

Да я и сама понимаю, что сейчас не стоит вываливать на дочь всю эту грязь. Она и так стоит в проеме кухни испуганная и бледная.

— Ты должен уйти? — цежу я сквозь зубы. Делаю паузу и продолжаю, аккуратно подбирая слова, — иди туда, где ты сегодня решил задержаться.

— Мам, — попискивает Вероничка. — Поздно же…

— Быстро спать! — рявкаю я.

— Не ори! — зычным басом, от которого дрожит воздух, затыкает меня Дмитрий. Секунда, и он понижает голос. — Лен, она не виновата…

— Ты меня еще учить вздумал?!

— Мама?! — слышу сонный восклик шестилетнего Саши. — Мамочка?!

Я замолкаю. И младший проснулся.

Тяжело дышать. Перед глазами все размывается под пеленой слез. Господи, я даже подумать не могла, что Дмитрий после встречи со школьными друзьями явится пьяным и с засосами на шее.

Иногда на него накатывает желание хорошо отдохнуть с крепким дорогим алкоголем, который он цедит ради вкуса по капле, но вот так нажраться?

Похрустывая осколками, Дмитрий шагает к Веронике и даже не кривится. Новые шаги оставляют после себя кровавые следы.

— Иди к брату, — он наклоняется к Веронике и касается ее щеки, — будь умницей.

— Но пап… — Вероника со страхом смотрит на кровавые следы. — У тебя кровь… Ты поранился…

— Иди к брату, — строго повторяет Дима, — расскажи ему сказку. И я разрешаю сегодня спать в вашем шалаше. Затащите туда подушки, игрушки… Иди, милая.

Он аккуратно разворачивает ее за плечи и мягко толкает в спину:

— Иди. Твой брат, наверное, тоже напугался.

Сердце колотится.

Делаю вдох и выдох, но у меня не выходит успокоиться. Меня наоборот кидает на новый виток ярости к Диме, который притащил в мой дом грязь.

Он закрывает за Вероникой дверь, и оборачивается через плечо:

— Я не думаю… — он на выдохе кривится и сплевывает. Прижимает ладонь ко рту и выдерживает несколько секунд паузы. Медленно продолжает, — не думаю, что стоит детей ввязывать во все это, Лен.

— А, может, тебе стоило думать не сейчас, а тогда, когда ты полез…

— Закрой рот! — вырывается из него разъяренный рык. — Или ты, блять, плохо меня расслышала?

Он пьян.

А у пьяных мужиков крышу рвет, и они под вспышками спиртового гнева даже убивают.

Я должна взять себя в руки, потому что Дима вместе с моей истерикой заводится все круче и круче.

Теперь в его глазах нет сожаления и отчаяния.

Сейчас они черные от гнева.

Сжимает кулаки и медленно выдыхает. До меня долетает его влажный и густой перегар. Прикрываю нос и рот ладонью.

На лбу Димы проступила испарина.

— Мы должны успокоиться, — его ведет в сторону, и он широко расставляет ноги, чтобы удержать равновесие.

Опять под его ступнями хрустят осколки, но он, похоже, не чувствует боли.

— Ты же у меня умная женщина, Лен…

— Замолчи и уходи.

Если он останется, то я с детьми уйду.

— Зря я сказал, да? — он закрывает глаза. — Лен, я перебрал. Сильно перебрал.

— Я вижу.

Меня опять трясет. Стоит у двери, и мне даже не выбежать сейчас из кухни. Кажется, я попала в западню.

Дима стоит с закрытыми глазами и глухо порыкивает, пошатываясь из стороны в сторону, а после, резко и широко размахнувшись, бьет кулаком по стене.

Несколько раз.

На плитке кровь и трещины.

Дима с низким клекотом встряхивает рукой и смотрит на меня исподлобья. Прикусываю кончик языка, чтобы сдержать в себе слова, которые могут спровоцировать его агрессию.

Если я сейчас заикнусь о разводе, то быть беде.

— Я решил тебе сразу признаться, Лен, — его лицо идет красными пятнами, а на шее пульсирует вздутая вена, — ведь я обещал быть с тобой честным…

Делает шаг ко мне:

— Ну что ты, милая… — протягивает руку. — Давай, иди ко мне. Я же вернулся. К тебе и детям.