Эпилог

— Таня, — Саша укачивает на руках младшую сестру, серьезно заглядывая в ее заплаканное личико. Шагает по гостиной, — сколько можно плакать? Ночью плачешь, днем плачешь. Это что такое? Ты чего нюни распускаешь?

Таня шмыгает и удивленно не моргает.

— Ой, не бурчи, — Вероника фыркает. — Пусть плачет. Когда еще плакать?

Да, Дима тогда был прав в предсказании, что у нас родится девочка.

— Ты маме и папе спать не даешь, — продолжает вздыхать Саша.

Танюшка, наконец, моргает, а затем неуверенно улыбается строгому старшему брату.

— Я не куплюсь… Не в этот раз.

Отвлекаюсь от Саши и Тани на телефон, на экране которого высвечивает фотография матери Димы.

Да, она опять моя официальная свекровь, и теперь ее звонки стали чаще и настойчивее.

— Лен, ты опять начнешь фыркать, но… сначала меня выслушай, а потом возмущайся. Ты, конечно, у нас своенравная…

Но почему-то я стала спокойнее относиться к ее звонкам и грубой манере общения. Наверное, потому что когда она узнала, что мы опять сходимся с Димой, она заплакала и зашептала в платок:

— Слава богу… Слава богу…

Нет, я не стала для нее идеальной невесткой, но я для нее я все же была своей, и она, как мать, хотел бы, чтобы ее сын был счастлив.

А счастливым он будет со мной. Что тут уже поделаешь?

— Говорите уже.

— Я Танечке купила нормальных пеленок, — фыркает в трубку.

Спорить со свекровью, что пеленки у нас нормальные, бессмысленно. Я меланхолично вздыхаю.

— Но я не поэтому звоню, — понижает голос. — Бог с этим пленками. Я ходила… Ну, ты поняла…

— Нет, не поняла.

Саша тем временем укладывает заснувшую Таню в люльку и садится рядом, а после валится на ковер, раскинув руки:

— Все, я устал. Быть старшим братом — тяжело.

— Ну… к этой гадине…

— Зачем?

Милу признали невменяемой. Сначала поставили острый психоз, но ее никак не отпустит.

Практически каждую неделю накрывает криками, агрессией и желание навредить то медсестрам, то врачу, то другим больным.

— Зачем? — спрашиваю я и встаю с дивана.

Выхожу из гостиной в столовую и подплываю к окну. Из-за кустов смородины выглядывает Дима с секатором в руках и машет мне.

— Я боюсь, что ее выпустят, Лен. Вот и зашла переговорить с ее врачом… — тяжело вздыхает. — Короче, Лен, ее не выпустят. Вот так. И я на это даже потрачусь.

Дима замечает из кустов, что я напряжена. Встает, откидывает срезанные ветки с секатором и снимает садовые перчатки.

Я и так знаю, что Милу не выпустят, а в скором времени вообще переведут в другую психиатрическую больницу.

Ее там уже ждут.

Жалко ли мне ее?

Нет. Она действительно сошла с ума, и она должна быть под присмотром специалистов.

— Вот говорила я тебе, что мне нравится твоя подружка? Говорила?

— Говорила, — соглашаюсь без злости или обиды. — Зря вас не слушала.

Удивленно замолкает, а затем тихо говорит:

— Теперь вот знаешь, что люди могут быть чокнутыми.

— Да.

— Ой все, заболталась я с тобой, — голос свекрови вновь звенит раздражением и скукой, — пеленки отправлю курьером.

Гудки, и откладываю телефон на подоконник. Слышу шаги, на которые я оглядываюсь.

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Дима. — Только не говори, что мама опять звонила.

— Она самая, — пожимаю плечами. — Пеленки купила.

— Она и мне этими пеленками все мозги съела.

Подходит и обнимает меня. Прижимается щекой к моему виску.

От него пахнет влажной почвой и свежими листочками смородины. И еще немного потом. Делаю глубокий вдох этого грубого, но чарующего аромата, который прогоняет тревоги и страхи.

Закрываю глаза.

Кстати, Вовчик, друг из детства Димы, попал в некрасивую историю с долгами серьезным дядям. Он предпринял попытку сбежать, но у него не вышло. Догнали, ноги переломали и отжали дачу, которая ему досталась в наследство от бабушки.

Говорят, видели его в обществе бомжей. Если так, то он, как и Мила, оказался там, где должен быть, и получил то, что заслужил. И вряд ли у него теперь будет возможность подняться и исправить свою жизнь.

Дима не позволит.

— Я люблю тебя, — касаюсь губами теплой шеи и отстраняюсь, чтобы заглянуть в любимые глаза. Зрачки незамедлительно расширяются.

— И я тебя, — обхватывает мое лицо ладонями, — больше жизни.

Целует, и мы слышим наигранно возмущенный голос Саши:

— Они опять целуются!

— Да не ори ты! — громко отзывается Вероничка. — Таньку разбудишь! — доносится сердито покряхтывание Тани. — Вот блин. Мам, это не я!

— А кто?! — охает Саша. — Я только ее успокоил!

Я смеюсь в грудь Димы. В нашем доме вновь громко, но не от обид, капризов и злости, а от любви и надежды.

— Я тебя тоже никогда и ни за что больше не отпущу, — утыкаюсь носом, как котенок, в подмышку Димы.

— Не отпускай. Никогда и ни за что..

Конец