28

Ира опять забыла позвонить, а я её очень настойчиво просил, чтобы она предупредила меня, когда они с Настей выедут из Артёмовки.

Да, сейчас я требую от дочки чаще отчитываться. Так я пытаюсь показать ей, что люблю её и что не стал любить её меньше после рождения младшего брата.

Но она не позвонила.

— Наверное, ей сейчас не до тебя, — Оля проходит по гостиной, покачивая Колю. Её шаги мягко шуршат по ковру, а от детского шампуня, которым она мыла сына утром, всё ещё тянет сладковатым молочным запахом. — Она же с мамой, Аркаш. Раз не звонит, значит, им весело… Или Ира просто не хочет лишний раз тебя беспокоить и расстраивать. Может, Настя немного нервничает. Ведь Ира сегодня окончательно переезжает к нам.

Расстраивать?

Напрягаюсь. Я стискиваю зубы.

Может, Ира не позвонила, чтобы защитить мать, испортившую их отдых очередной истерикой. Или из-за скандала дочь просто забыла…

Но я вспоминаю вчерашний разговор с Настей.

Он был лёгким, даже весёлым. В её голосе не было ни претензий, ни обиды. Она смеялась — беззаботно, открыто, как в нашей юности. Голос звучал мягко, игриво…

Нет, они с Ирой не ссорились. Но с утра меня давит тревожное предчувствие.

— Да, пап? — раздаётся в динамике голос Иры.

Вслушиваюсь: нет ли там в интонациях дочери трещинки, дрожи, намёка на ложь?

Ничего тревожного — только смех и веселье.

— Ты опять не позвонила, Ирина, — строго говорю я. — Зачем тебе тогда телефон?

Замолкаю. Когда-то я говорил то же самое Насте, когда она не отвечала на мои звонки.

Оля останавливается в стороне от дивана, покачивая Колю, но я не включаю громкую связь.

— Чтобы фотки делать, — беспечно отвечает Ира и снова смеётся. — Мы уже едем.

Я расслабляюсь. Кожаная обивка дивана поскрипывает подо мной.

Ира рассказывает, что Настя хочет открыть ферму с альпаками.

Неожиданно. Позволяю себе шутку про Казахстан, куда Настя может сбежать от всех с этими весёлыми животными.

Улыбаюсь.

Тревога отступает. Оля хмурится, громко вздыхает, поправляет Колю и шепчет ему:

— Пойдём поменяем памперс, пока папа разговаривает со старшей сестрой… Не будем мешать, а то заплачешь… и тётя Настя услышит… ей будет грустно… ведь у неё нет такого сладкого малыша…

Идёт к двери.

Наверное, пора заканчивать разговор. Нехорошо, если жена чувствует себя лишней.

Только собираюсь попрощаться — как вдруг Ира… нет, не просто кричит, а вопит:

— Мам!

Её голос врывается в сознание, как нож — резкий, пронзительный, полный ужаса. Сердце замирает, а потом начинает колотиться так, что слышу его в висках.

Крик обрывается. В трубке — металлический скрежет, будто ударили по жести. Потом глухой удар, треск стекла… и тишина.

Затем — хриплый шёпот Насти:

— Доченька… Ты в порядке?

Я застываю, сжимая телефон так, что пальцы немеют. В ушах звон. Мозг отказывается понимать.

— Болит… рука… — прерывистый, испуганный ответ Иры.

— Ира?! — мой голос звучит чужим, хриплым, а потом срываюсь в рёв. — Настя! Ира!

— Аркаш… — Настя сипит, будто из глубины. — Не кричи так…

— Где вы?! — но я не могу не кричать. — Уже звоню в скорую! Где вы?!

— Поворот… после выезда из Артёмовки… — еле слышно.

— Я еду… — выдыхаю. — Я… еду…

В трубке — только далёкий гул, будто ветер в трубе, и слабые, ритмичные капли…

Потом связь обрывается.

— Настя? Ира?! Чёрт…

— Аркаша?! — Оля замирает в дверях, бледнея. Коля на руках вздрагивает, готовый заплакать. — Что случилось?

Мальчик хнычет, а я тяжело дышу.

В голове мелькают мысли: «Может, просто уронили телефон? Может, шутка?» — но я знаю этот крик.

Так кричат, когда смерть уже рядом.

Срываюсь с места. Несусь через гостиную под плач сына:

— Они в аварии!

— Ты уверен? Может, Настя пошутила?

В глазах темнеет.

Я уже на улице.

Реальность воспринимается обрывками. Шаг с крыльца — и я у машины. Руки дрожат, тошнит.

— Аркаша?! — Оля кричит с крыльца, но я уже не слышу слов.

В ушах — только бешеный стук сердца и хрип Насти.

Врываюсь в машину, давлю на кнопку зажигания. Пальцы скользят по рулю от пота.

— Ты не посмеешь… — хриплю. — Нет… Ты не умрёшь вот так… Я успею… Приеду…

Задний ход, с визгом шин резко разворачиваю машину к воротам, которые слишком медленно открываются.

— Давай! — рявкаю я и бью ладонью по рулю. — Давай же!