29

Двигатель ревет. Первая передача. Педаль газа в пол.

Мои пальцы впиваются в руль, суставы белеют от напряжения. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвет грудную клетку.

«Настя... Ира...»

Фонарные столбы мелькают, как в дурном сне. Дождь хлещет по лобовому стеклу, превращая мир за окном в размытое полотно. Дворники бешено мечутся, но не справляются — вода заливает все, и я едва различаю дорогу.

«После выезда из Артёмовки... поворот...»

Где-то там, за этой серой пеленой, они. Мои девочки.

И вдруг — мигалки. Красные, синие, резкие, как нож в темноте.

Я резко торможу, машину заносит на мокром асфальте. Дверь распахиваю ещё до полной остановки, под ногами хлюпает грязная лужа.

«Настя! Ира!» — крик разрывает горло, но его заглушает шум дождя и гул двигателей.

Бегу. Спотыкаюсь. Падаю на колени рядом с перевернутым «Рено».

Внутри — пусто, но я вижу кровь.

Много крови.

Мои пальцы впиваются в мокрый асфальт. Дождь смывает алые разводы, но их слишком много - они продолжают проступать из-под искореженного кузова, смешиваясь с потоками воды в розоватые ручейки.

«Где они?!» — хриплю, но в ответ только стук капель по металлу.

Это Ира.

Бледная, дрожащая, глаза — огромные, полные ужаса. Она кричит что-то, но я слышу ее голос будто сквозь толщу воды и лишь через несколько секунд, с опозданием:

— Папа! Папа!

Я вскакиваю, хватаю ее в охапку, прижимаю так сильно, что она взвизгивает.

— Ты цела? Ты жива?

— Я хотела маму вытащить… Маму вытащить… У меня ничего не вышло…

— Где мама? Где она…

Взгляд вновь цепляется за мигалки скорой. Отстраняюсь от дочери, и плетусь к скорой. Ноги — ватные, непослушные. Холодные струйки дождя текут по лицу, затекают за шиворот.

Я перехожу на бег, когда два парня в синей форме захлопывают двери.

— Настя! — кричу я.

Но меня не слышат за гулом ливня.

Я бросаюсь вперед, хватаю за руку одного из медиков. Его куртка холодная и скользкая от дождя.

— Это моя жена! — голос срывается на крик.

Я в этот момент забываю, что мы с Настей давно в разводе.

Мужчина оборачивается, и в его глазах я читаю то, от чего холодеет внутри.

— Вы муж? — переспрашивает он, и в его голосе уже звучит та самая интонация, которую я так боялся услышать.

— Девчонка! — рявкает второй медик и его усатое лицо хмурится. — Выскочила!

— Нет времени, — отзывается второй и торопливо шагает к кабине скорой, — отец ее привезет. У нее только вывих, а нам бабу надо спасать.

— Я хочу ее увидеть!

Я вновь кидаюсь на медиков, но меня от них оттаскивают двое мрачных полицейских. Сильные, безжалостные. Им все равно.

Я вырываюсь, но их руки сжимают меня как тиски. Дождь заливает глаза, но я вижу, как двери «скорой» захлопываются с глухим стуком.

— Я должен ее увидеть! — кричу я, но мой голос тонет в реве двигателя. — Настя!

Сирена «скорой» взвывает, и она трогается, увозя Настю. Красные огни мигалок растворяются в серой пелене дождя.

Я перестаю сопротивляться. Полицейские отпускают меня, и я рывком притягиваю к себе всхлипывающую Иру. Дрожит. Вся мокрая, худенькая и испуганная.

Я стаскиваю с себя пиджак, укутываю в него дочку, что бессмысленно.

Пиджак у меня мокрый, и он не согреет Иру, но я застегиваю пиджак на ее груди. Пальцы дрожат.

Я ничего не сооброжаю.

— Пап… нам надо в больницу… Папа..

Я киваю, но не могу вымолвить ни слова. Горло сжато так, будто кто-то затянул на нем удавку. Подхватываю Иру на руки - она легкая, почти невесомая, но сейчас кажется мне неподъемной тяжестью.

«Папа, я могу идти сама...» - шепчет она, но я лишь крепче прижимаю ее к себе.

Машина. Надо дойти до машины.

Шаги даются с трудом - ноги будто налиты свинцом. Дождь не утихает, и под ногами разлились грязные бурлящие реки воды. Ира прижимается ко мне, ее дыхание горячее и прерывистое у меня на шее.

— Папа, все будет хорошо… — обещает дочка, — мама… мама так сказала… а она же никогда не врет…

Я осторожно усаживаю Иру на пассажирское сиденье, пристегиваю. Ее лицо в свете салонного плафона кажется мертвенно-бледным, губы дрожат.

— Все будет хорошо, — повторяю я, как безумец. — Я не позволю тебя оставить сиротой…

Опять ухожу на несколько секунда беспамятства и очухиваюсь за рулем. Завожу машину. Руки трясутся так, что трижды промахивается мимо кнопки зажигания.

Ира молчит, уткнувшись лицом в мой мокрый пиджак. Я знаю - она плачет. Но сейчас у меня нет сил ее утешать.

На приборной панели вибрирует телефон. Высвечивается фотография Ольги, но застывшая улыбка меня не радуют, потому что я сейчас вижу в ней не нежность и радость, а ухмылку.

— Да, Оль, — я все же принимаю звонок.

— Аркаша… Что… Это же была просто плохая шутка твоей бывшей жены?

— Нет, не шутка, — сдавленно отвечаю я, а Ира громко всхлипывает и прячет лицо в руках, — Настю увезли на скорой.

Это я виноват. Я должен был запретить эту тупую поездку к альпакам и кроликам.

Да, Настя бы кричала, обижалась и обвиняла меня в жестоком самодурстве, но была бы цела, а теперь… теперь я гоню за скорой, высматривая за потоками дождя мигалки.

Руки на руле дрожат, но я крепко сжимаю его, словно это был единственный якорь в этом кошмаре.

— Она не оставит тебя, — шепчу. — Только не она.