30

В приемном отделении стоит гул — голоса медперсонала на повышенных тонах, шелест воздуха из-под кондиционеров, скрип колес каталок по скользкой плитке. В воздухе витает резкий запах антисептика, смешанный с затхлым ароматом мокрой одежды. Мои ботинки оставляют грязные следы на только что вымытом полу. В туфлях неприятно хлюпает вода.

— Анастасия Огнева, — выдыхаю я, и собственный голос кажется мне чужим, словно пробивающимся сквозь вату. Губы пересохли, язык прилипает к нёбу от страха.

Медсестра за стойкой поднимает на меня усталые глаза — серые, потухшие, видевшие сотни таких же потерянных лиц. Ее пальцы с облупившимся лаком медленно листают бумаги, и я ненавижу каждую эту бесконечную секунду. Хочу поторопить ее, но слова застревают где-то в глотке колючими камнями.

Ира прижимается ко мне, как маленький птенец в поисках тепла. Я обнимаю ее и прижимаю к себе. Через мокрый пиджак она осторожно поглаживает ушибленную руку.

— Реанимация, третий этаж, — наконец произносит медсестра, и ее голос звучит как приговор.

В животе холодеет. Глотаю комок, который никак не проходит. Вкус железа на языке — видимо, я до крови прикусил щеку.

Лифт едет мучительно медленно. Провожу ладонью по мокрым волосам. Струйка холодной воды стекает по щеке. А может, это слеза? Я не знаю.

Ира цепляется за мою руку, ее ногти впиваются в кожу, и эта боль на секунду возвращает меня в реальность. Я медленно выдыхаю. Настя обещала нашей дочке, что все будет хорошо. Значит, так и будет.

На третьем этаже пахнет лекарствами и хлором. Флуоресцентные лампы мерцают, бросая синеватые блики на стены. Третьей дверью слева от лифта слышны резкие команды врачей, писк аппаратуры.

— Мама там? — шепчет Ира, и ее голосок дрожит.

Я лишь киваю, не в силах выдавить ни слова. Горло сжато так, будто кто-то затянул на нем удавку. Пытаюсь даже улыбнуться.

Прислоняюсь лбом к холодной стене. Штукатурка шершавая под кожей. В ушах стучит кровь, заглушая все остальные звуки. Мысли путаются. Вспоминаю вчерашний разговор — смех Насти и шутки, что она похитит нашу дочь и увезет в Казахстан, ведь там красиво. А теперь за этой дверью, и я ничего не могу сделать.

Дождь настойчиво стучит по больничным окнам, словно пытается пробиться внутрь. Но здесь, в этом коридоре, время будто остановилось.

— Мама! — Ира скидывает мокрый пиджак на пол и все же кидается к двери.

— Какого черта?! — слышу возмущенный мужской голос. — Откуда она тут взялась!

— Мама! Мамочка!

Бросаюсь за дочерью. Ее выталкивают из палаты ко мне в руки. В палате вокруг неподвижной фигуры на каталке суетятся врачи и медсестры. Дверь захлопывается. К острому запаху лекарств примешивается соленый привкус железа крови.

Я должен быть сильным.

— Что у тебя с рукой? — придаю голосу твердость. — Пойдем, тебя тоже надо показать врачам.

— Но мама…

Я различаю обрывки фраз: «давление падает», «подготовьте дефибриллятор». Надо увести Иру. Вновь привлекаю ее к себе и веду к лифту. Шаг становится тверже. Насильно заставляю себя сделать глубокий глоток воздуха, и теперь я различаю в нем кроме хлора и лекарств еще и спирт.

Мы вновь спускаемся на первый этаж, и ко мне на плечи кидается Ольга:

— Аркаша! Я рядом... Господи... — обхватывает лицо теплыми ладонями и заглядывает в глаза. — Как... как Настя? Я позвонила Архипу, он едет...

— Я не знаю... — глухо отвечаю я.

— Ира, — Ольга теперь обращается к моей дочке, — как ты? Цела? Милая моя... Зайка...

— С кем ты оставила Колю? — веду Иру дальше к стойке регистрации. Голос мой бесцветный и какой-то механический.

— С мамой... Аркаша, а прогнозы какие... Она выживет? Или...

— Я не знаю! — резко разворачиваюсь к Ольге, и она отступает на полшага.

Дышу тяжело. Все в приемном отделении от моего баса замолкают, и даже, кажется, кондиционер выключается, потому что мне душно.

Крепко сжимаю Иру за плечо, ощущая под пальцами хрупкость ее косточек. Гнетущую тишину нарушает только бульканье в кулере с водой.

— Оль, не сейчас, — перехожу на шепот.

По спине струится липкий пот. Я воняю адреналином и страхом.

— Я принесу тебе воды, — Ольга слабо улыбается и семенит к кулеру.

— Моя дочь, — разворачиваюсь к медсестре за стойкой, — тоже... тоже была в той аварии, что и моя...

Делаю паузу и моргаю, вытирая испарину со лба.

— Жена?

— Бывшая жена, — поясняет у кулера Ольга.

Чувствую, как Ира под моей рукой вся напрягается от слов Ольги. Она отводит взгляд, хмурится.

— Со мной все в порядке, — тихо отзывается Ира.

— Это уже решать не тебе, моя милая, — вздыхает медсестра за стойкой и кладет передо мной бланк с ручкой. — Пока заполните... Я вызову врача.

Беру ручку. Пластик холодный и скользкий. Первая буква получается корявой — чернила размазываются по бумаге.

— Я не хочу... не хочу, чтобы... — шепчет Ира глухо себе под нос. Зрачки расширены. Моя дочь все еще пребывает в шоке и не контролирует свои мысли и слова. Говорит не со мной или с медсестрой, а сама с собой. — Чтобы Ольга была тут… Она должна уйти…

Краем глаза замечаю, как рука Ольги, которая сжимает стаканчик под краном кулера вздрагивает.

Она слышала признание, что было сказано во вспышке паники, боли и страха.