31

— Я не стану юлить, — хирург срывает маску с тихим шуршанием. — Или скармливать сладкую пилюлю.

Запах стерильного металла, йода и пота ударяет в нос. Его лицо — бледное полотно с красными рубцами от масок, что натирают его кожу каждый день. Глаза впалые, но острые, как лезвие скальпеля.

Мне холодно под его взглядом.

— Да говорите уже! — Архип вскакивает, стул с грохотом падает на кафель. Его пальцы судорожно сжимаются в кулаки.

Ира сейчас спит в комнате отдыха. Мне так и не удалось ее отправить домой. Отказалась, но согласилась подремать и переодеться в одежду, которую привез Архип.

— Ваша жена в крайне тяжелом состоянии.

— Бывшая жена, — напоминает рядом Ольга.

Ее ремарка неожиданно колет меня иглой раздражения и злости. Разве это сейчас важно?

— Хорошо, — хирург вздыхает, и его дыхание пахнет мятной жвачкой и усталостью. — Бывшая жена... — он поправляет шапочку под холодным белым светом ламп. — Почки отказывают.

— Как так? — задаю я глупый вопрос, а где-то в желудке пульсирует холодный страх.

— Разрыв селезенки. Массивная кровопотеря, — отстраненно вещает он. — Почки первыми отключились. Ишемия. Клетки умирают.

Я не слышу половину слов. В ушах — звон. Только обрывки:

— Цитокины... воспаление... некроз...

Архип сползает на пол по стене. Его дыхание — частое, прерывистое. Пахнет едким потом.

Он обхватывает голову руками. Раскачивается из стороны в сторону.

— Боже… — сипит Ольга.

Зажимает рот ладонью. Ее пальцы дрожат.

— Моча не выделяется. Токсины накапливаются в крови... — врач замолкает, но продолжение висит в воздухе. Вздыхает и продолжает, — высок риск уремической комы.

Опять нехорошая пауза, от которой мне становится дурно.

— Почки вашей жены не восстановятся… — коротко кашляет и недовольно поправляется, — бывшей жены. Креатинин девятьсот микромоль на литр при норме шестьдесят. Мочевина – тридцать пять микромоль. Это смертельные цифры. Ее кровь сейчас — яд. — Он массирует переносицу. — Без пересадки — кома через двеннадцать часов, смерть через сутки.

— А диализ? — подает голос Архип. — Подключите ее к диализу. И… можно запустить временную гемофильтрацию.

— Нет доступа к венам, — хирург стучит пальцем по снимку. — Сосуды спались после кровопотери. И даже если бы... — Он показывает график: кривая функции почек падает вертикально вниз. — Это точка невозврата.

— И что… — я все еще не понимаю смысл сказанных слов. — Что вы предлагаете? Да что же вы время-то тяните?! — Я хватаю его за халат. Ткань грубая, пропитанная антисептиком. — Она умирает, черт тебя дери!

— Пересадка почки, — четко проговаривает он. Я его совсем не напугал. Выдает слова как робот. — Если пересадить в ближайшие двеннадцать часов, то я даю восемьдесят пять процентов успешного исхода.

— У нас с Настей одна группа крови… — сглатываю и разжимаю пальцы.

Я, наконец, осознаю, что происходит, и мой разум трезвеет.

— Аркаш, ты не можешь… — Ольга испуганно охает. — Ты что творишь? — она берет меня за руку, но я вытягиваю ладонь из ее теплого захвата.

Ее пальцы горячие, липкие. Ее ноготь царапает мне запястье.

— Я не пью, не курю, веду здоровый образ жизни… — тихо проговариваю я. — Пару месяцев назад проходил полное обследование. Я здоров… — усмехаюсь, — как бык.

— Аркаша… Ты о нас с Колей подумал? — шепчет Ольга.

— Мы должна проверить вашу совместимость по антигенам, — хирург хмурится, — а после решение надо принимать срочно.

— Ты не можешь! — Ольга повышает голос.

— С одной почкой можно жить! — рявкает Архип и вскакивает на ноги с пола. — И можно жить долго! Я бы свою отдал, но у нас группы крови разные! Разные! — он пинает стул. Отворачивается от меня и хирурга, прижав кулаки ко лбу. — Я бесполезен…

— Я готов к анализам, — отзываюсь спокойно и без страха. — Давайте поторопимся.

— Аркаш…

— Замолчи, — я поворачиваюсь к ней и наклоняюсь, чтобы она разглядела в моих глазах гнев, — возвращайся к Коле. Я отдам Насте почку. Она… — выдыхаю, — не умрет. Я ей этого не позволю, Ольга.

— А как же риски, Аркаш, — она вновь пытается схватить меня за руку, но я отступаю и шагаю за хирургом, хрустнув шейными позвонками. — Возвращайся к нашему сыну, Оля. Тебе тут делать нечего.