32

Когда Аркаша меня прогоняет и говорит, что я должна быть с Колей, меня накрывает ненависть к Насте.

Горячая, удушливая Во рту появляется металлический привкус ржавчины и горечи.

Он – мой. Каждая клеточка его тела, каждый изгиб его губ, каждая морщинка у глаз, когда он смеется – все это принадлежит мне.

Я выстрадала его, вымолила у судьбы, построила нашу хрупкую крепость счастья на руинах его прошлого.

А теперь он, не дрогнув, готов рискнуть своей жизнью, своей драгоценной, единственной жизнью, ради той, от кого сбежал ко мне, ища утешения и тепла. Так не должно быть!

Я желаю ей смерти в этот час, пока Аркаша будет сдавать анализы на совместимость по антигенам.

Я не хочу, чтобы медсестра с равнодушным лицом втыкала иглу в его вену и втягивала из него кровь.

Не хочу, чтобы он отдавал часть себя!

Пусть подохнет!

Даже о сыне, о нашем маленьком Коленьке, он не подумал. Да как же так? Мы должны быть ему дороги, а не Настя. Она — его прошлое.

— Аркаша, любимый, — мой голос срывается и хрипит, когда я снова хватаю его за рукав больничного халата у самого порога процедурного кабинета. Ткань под пальцами жесткая, холодная, чужая. — Ты сейчас на эмоциях… Ты не понимаешь, что творишь… Такие решения нельзя принимать вот так… спонтанно… необдуманно…

​​Запах антисептика становится невыносимым, он проникает под кожу, впитывается в волосы, одежду. Кажется, я вся пропиталась этим больничным смрадом.

— Она умирает, — он оглядывается. Лицо его каменеет. — Ты это понимаешь, нет?

В его глазах вспыхивает злость.

Я теряю контроль.

Я теряю контроль. Окончательно и бесповоротно. Руки становятся ватными, непослушными.

Я теряю Аркашу.

Стены больничного коридора, выкрашенные в казенный, тоскливый бежевый цвет, сужаются, давят, сдавливая грудную клетку, не давая вдохнуть.

Он вырывает свою руку, и его прикосновение, еще мгновение назад такое родное, теперь кажется чужим, отстраненным.

— Аркаш… А если мы тебя потеряем? — сиплю я. — Милый, ты готов оставить нашего сына без отца?

— А ты хочешь предложить мне оставить мою дочь без матери? — шепчет он. — Оля, — он подается ко мне и обхватывает мое лицо горячими руками, — милая моя, поезжай домой. Тебе надо вернуться к сыну.

Он — мой муж, но сейчас он не со мной.

— У тебя и Иры есть я…

Темная искра в глазах Аркаши, и я понимаю, что сказала лишнего на эмоциях. Прикусываю язык. Он убирает руки с моего лицо, хмурится и медленно моргает. Аркаша отстраняется, и я чувствую как между нами пролегает глубокая трещина.

— Оль… — Аркаша растерян.

Он еще не понимает, почему мои слова его так обожгли, но его коснулась моя ненависть, которую я ношу в сердце уже много лет. Эта ненависть о Насте. О его бывшей жене.

О, я бы была рада ее смерти, потому что тогда Аркаша больше не оглядывался на прошлое. Я бы стала мамой для Иры, и эта надоедливая гадкая Настя больше не мешала нашему счастью.

Неужели я много желаю?

— Поезжай домой, Оля,» – повторяет он, но теперь в этих словах нет ничего кроме только холодного и отстраненного приказа, не подлежащего обсуждению. – Это ты сейчас на эмоциях и говоришь… какие-то глупости. Они мне не нравятся.

Он не дает мне возможности ответить, не ждет моей реакции, не удостаивает даже взглядом.

Резко развернувшись, он делает шаг к двери процедурного кабинета. Его спина – прямая, напряженная.

Я хочу к ней прижаться, но женское чутье подсказывает, что он сейчас меня оттолкнет, а я его этого не выдержу и точно закричу пожелания смерти для Насти.

Мгновение он медлит, словно собираясь с силами или прощаясь с чем-то внутри себя, а затем решительно толкает дверь.

— Все будет хорошо, Оля. Иначе я не могу поступить.

— Можешь…

Дверь беззвучно, предательски тихо, закрывается за ним, а затем раздается тихий щелчок замка.

Я остаюсь одна посреди этого бежевого, казенного, бесконечного коридора. Руки безвольно повисаю вдоль тела, и я вновь чувствую себя девочкой, которая любит безответно и на грани безумия.

— Ты должна была сдохнуть, — цежу я сквозь зубы и стискиваю кулаки.

Замираю, потому что позади меня раздается хруст пластика.

Я оглядываюсь.

В нескольких шагах позади меня стоит Архип и держит в руках пластиковую бутылку с оранжевы энергетиком.

Он слышал мои слова?

В его карих глазах тлеет разочарование. Да, слышал. Сглатывает, его кадык перекатывается под тонкой кожей. Кажется, он плакал, потому что веки опухли, а белки покраснели.

— Она будет жить, — тихо и сипло заявляет он, — папа… не позволит…

— Конечно, будет жить, — я натягиваю улыбку.

Прикинусь, что ему послышалось. Прикинусь, что ничего не говорила. Прикинусь, что Архип придумал мои слова о смерти Насти, чтобы оговорить меня.

— Милый, — раскрываю я руки для крепких объятий и шагаю к Архипу, — иди сюда. С твоей мамой все будет хорошо… Она сильная и ни за что не оставит своих деток… Ну, как же вы без нее…

— Я пойду к Ире, — а он уходит. Делает глоток энергетика. — Побуду с ней.

Еще одна моя ошибка.

Я начала проигрывать.