33

Во рту пересохло.

Язык прилип к небу. Я с трудом разлепляю глаза. Все плывет, ничего не различаю в размытом потоке.

Пить хочу. Такое ощущение, что вся слизистая покрылась корками и потрескалась.

Пытаюсь сглотнуть, но во рту нет ни капли слюны. Каждый мускул тела ноет тупой, изматывающей болью, особенно сильно тянет где-то справа, внизу живота. Оттуда же, кажется, тянется тонкая трубка, раздражая кожу. Катетер?

Похоже на то. Я пытаюсь пошевелиться, но тело будто налито свинцом, а голова раскалывается при малейшей попытке изменить положение.

Постепенно размытые пятна начинают обретать очертания. Белый потолок. Белые стены. Тусклый свет, пробивающийся сквозь жалюзи на окне. Больничная палата. Точно.

Я помню дождь, визг тормозов, крики дочери и мои попытки задержаться в реальности.

Ира… Где Ира?

Я дергаюсь через боль. Я должна найти ее. Что-то неразборчивое хриплю, и замираю, когда слышу тихий голос Аркадия:

— С Ирой все в порядке, — улавливаю нотки усталости и скрытой радости с облегчением. — Плечо вывихнула, но уже… все в порядке.

Почему он здесь со мной в палате?

— Она сейчас с Архипом, — продолжает говорить в стороне Аркадий, — твой отец забрал их. Почти силой, — смеется, а потом резко замолкает чтобы медленно выдохнуть, — все хорошо, Настюш.

Что происходит?

Какого черта в его голосе сейчас так много нежности и даже любви, которая осталась лишь в моей памяти?

— Ты... — пытаюсь выдавить из себя хоть слово, но горло сжимает спазм.

Медленно, очень медленно поворачиваю голову. Боль пронзает шею, но я упорно продолжаю движение. Рядом со мной, на соседней койке, под такой же белой простыней, лежит Аркаша.

На его темных висках будто стало больше седины. Или мне кажется?

Он тоже поворачивает ко мне лицо. Между нашими койками размеренно пищат мониторы.

— О, только не говори, что у тебя амнезия, — он слабо улыбается.

Осунулся, побледнел и глаза запали. И морщинки в уголках глаз стали отчетливее.

Из его руки тянется тонкая трубка к капельнице.

— Нет… — шепчу, — я все… помню…

Взгляд Аркадия почему-то темнеет и мрачнеет. Он бы предпочел, чтобы у меня была амнезия. Чтобы я ничего не помнила?

Не помнила о нашем разводе?

Не помнила об Ольге?

Не помнила о его словах?

С уголка глаз скатывается и бежит по виску слеза. Горячая. Обжигает кожу.

— А ты… ты что… Почему…

Во рту по-прежнему Сахара, но теперь к жажде примешивается невыносимая горечь, которую я пытаюсь сглотнуть.

— Тебе не понравится ответ, — он отворачивает от меня лицо и мрачно смотрит в потолок.

Опять вернулся холодный и отстраненный Аркадий, в котором я ничего не чувствую кроме напряжения.

— Я тебя не понимаю, — выдыхаю я, продолжая разглядывать его строги профиль.

— Операция, Настя, — вздыхает. — Одна моя почка у тебя.

Около минуты ничего не понимаю.

Кровь стучит в висках, заглушая писк мониторов.

Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота, смешанная с той самой горечью, которая теперь кажется вкусом … чего? Его долга? Его вины? Или это какой-то изощренный способ снова унизить меня??

Аркадий теперь физически стал частью меня.

Он теперь не только в моих мыслях, он буквально во мне…

— Аркадий, — голос мой звучит слабо, но настойчиво.

Он по-прежнему смотрит в потолок, и профиль его кажется высеченным из камня.

— Забери ее, — стараюсь говорить четко и решительно. — Немедленно. Прямо сейчас.

Молчание, а затем Аркадий закрывает глаза и медленно закусывает губы, выдыхая, но он все равно не может сдержать улыбку и смех.

— Что я смешного сказала?

— Прекрати, Настюш, — хрипит он через смешинки, — мне сейчас нельзя смеяться.

— Как же я ее теперь заберу? — он наконец поворачивает ко мне лицо, и в его глазах я вижу ту самую теплую искорку, которую так долго не видела. — Она уже твоя. Навсегда.

У меня спирает дыхание, ведь когда-то он много лет назад, молодой и влюбленный, шепнул мне на ухо: «Твой, навсегда»

Похоже, он тоже вспоминает эти слова и свою юность, потому что опять резко и обращает тяжелый взор на потолок. На виске пульсирует венка.

— Не надо было…

Справа внизу, откуда тянется трубка, ноет сильнее и вспыхивает жаром.

— Ты бы умерла, Настя, — Аркадий снисходительно вздыхает, — счет шел на часы, и, знаешь, свободных почек как-то не нашлось… — хмыкает, — поэтому…

— Как мне теперь жить…

— Ты дура, что ли?! — он опять смотрит на меня. Теперь в его глаза горит гнев, — а что, лучше бы было, если бы ты померла?

— Для тебя было бы лучше…

Он приподнимает брови и приоткрывает рот, но ничего не говорит. Он опять полон разочарования.

Минута молчания, а потом, переварив мои претензии, заявляет:

— А теперь слушай внимательно, — Аркадий говорит тихо, но так, что каждое слово будто вбивается гвоздями в сырую доску. — Умереть я тебе не позволил. Нравится тебе это или нет, но я… — голос становится тверже и злее, — решил, что ты, Настя, будешь жить.

— Стоило меня спросить, — с абсурдным упрямством заявляю я.

Может быть, я еще не пришла в себя. Может быть, токсины все еще отравляют мою кровь и мозг, но я не могу перестать говорить глупости.

— Для моих решений твоего согласия не требуется, — прищуривается с угрозой. — Как решу, так и будет.