34

Настя своим наивным требованием забрать у нее почку меня почти рассмешила, и на несколько секунд я, кажется, забыл, что мы в разводе и что она больше не моя женщина.

На несколько секунд я вернулся в прошлое, в котором Настя часто меня смешила очаровательными глупостями и был всегда максимально серьезно.

Но… реальность вернулась. Ударила наотмашь, и моя тень прежнего меня опять ускользнула.

Того прежнего, кто любил Настю.

Того прежнего, кто и не подумал бы о другой женщине.

А настоящий я подумал. Подумал и развелся без сожалений, потому что семейная жизнь окрасилась в оттенки раздражения на жену, глухой тоски и липкого неудовлетворения, будто я жил не с той женщиной, на которой женился по любви, а с… какой-то глупой противной жабой.

— Зачем ты так рисковал, Аркаша, — шепчет мама, — у тебя же сын маленький…

Я сижу на скамье, подставив лицо под ласковые лучи солнца.

Что за глупые вопросы мне задает мать?

— Аркаша…

— А у нас с Настей дочь растет, — открываю глаза и в упор смотрю на маму, — или ты думаешь, что я мог позволить моей дочери остаться без матери?

Этого же ждала от меня и сама Настя.

Что я позволил бы умереть.

И не просто позволил бы, а был бы рад ее смерти.

— Ну… нашлась бы чужая почка… — неуверенно возражает мама и заламывает руки.

— Не было времени искать, — стараюсь говорить спокойно.

В боку ноет. Обезболивающее в крови начинает ослабевать.

— Ты теперь из-за нее с одной почкой, — мама хмурится, а отец в стороне недобрым взглядом буравит окна больницы.

Теперь часть меня… в Насте, и сейчас мне кажется, что я чувствую мою почку в ее животе, а там тепло и… уютно.

— Опять ты ради нее поступил необдуманно и рискованно, — сердитая мама садится рядом. — И вообще… на все воля божья.

— Знаешь, я бы тебе тоже свою почку отдал, — отец, наконец, подает голос. Мрачно смотрит на возмущенную маму.

— Ты мне муж!

— И в разводе бы отдал, — отец говорит увереннее. — Женился бы в четвертый, пятый, шестой раз, но почку бы отдал.

— Какие у тебя планы, — усмехаюсь я, — шесть раз жениться.

— Да сколько раз уже не женись, сынок, а первая жена — это первая, — отмахивается и вновь смотрит на окна, — вторые, третьи, четвертые… это уже другое.

Мой отец в первый раз говорит о наших отношениях с Настей так откровенно. У меня аж что-то в груди щемит.

— Старый ты уже для шести новых браков, — ревниво заявляет мама.

— А я так не думаю, — папа продолжает дразнить маму, лицо которой идет красными пятнами гнева, — но… я тебе обещаю. Моя почка — твоя.

— Я тогда тоже замуж выйду, — мама сверлит недобрым взглядом спину отца, — я, как наша дура Настя, не буду.

Наша Настя?

Все же наша?

Дура, но наша? Зря отдал почку, но все же она наша?

— Наша Настя любит, — папа хмыкает, довольный своей проделкой, — а ты, видимо, меня — нет. Сразу готова выскочить замуж, — оглядывается, — но все равно почку я тебе свою отдам. Без вопросов.

Без вопросов.

Что бы ни случилось, а в вопросе «отдать часть себя Насте или пожадничать» я всегда первое.

Не будет раздумий или сомнений.

Это решение вшито в меня, будто инстинкт, которому невозможно сопротивляться. Настя должна жить, а остальное — неважно. Развод не важен, наши ссоры не важны, наши недопонимания и обиды.

И это не чувство долга перед бывшей женой.

Или вина.

Все это шелуха. В момент истины осталась только первобытная, неоспоримая потребность: она должна жить.

Наверное, я бы это даже любовь не назвал, потому что… происходящее куда глубже.

Это нечто вросшее в меня.

Боль в боку становится все назойливее: тупая, тянущая, как напоминание о совершенном. О том, что теперь мы с Настей связаны еще одной, почти кровной, нитью. Моя плоть в ее теле.

Мы развелись. Я ушел. Создал другую семью, а в итоге я вновь нас соединил, но уже на физическом уровне.

— Аркаш…

— Мам, я все понимаю, — устало говорю я, прикрывая глаза. Солнце приятно греет лицо. — Все так как должно быть. Я не знаю, как тебе это объяснить. Иначе не мог.

— Вот это меня и беспокоит, — шепчет мама, возвращаясь на скамью. говорит еще тише. — Аркаш… вы же разведены. Ты опять женат, у тебя маленький сын…

Всматриваюсь в ее глаза и понимаю, что под ее словами «зачем ты рисковал?», «ты о чем думал?», «нашлась бы чужая почка» скрыто беспокойство, но не за почку или мое физическое состояние.

Мать боится за мое сердце и за то, что… для меня и Насти все слишком сложно: новая жена, сын и жестокие слова о моей нелюбви.

— Аркаш, все только… пришло к обыденной жизни…

— Обыденная жизнь — такая скука, — вздыхает у кустов папа.

— Да замолчи ты! — рявкает мама. — Ты должен меня поддержать! Ты понимаешь чем все может опять закончиться?

— Новым разводом? — папа усмехается.

Где-то за спиной скрипит дверь больницы. Я оборачиваюсь и вижу её — бледную, с моим сыном Колей на руках. Ольга.

И судя по ее глазам, она слышала слова отца, а я чувствую лишь усталость и боль.

— Ой, Оленька, — щебечет мама и встает. — А кого это ты к нам такого сладкого привела.

Ольга переводит молчаливый взгляд на меня, а я не в силах никак реагировать на ее обиду в глазах.

Для нее мое решение тоже стало символом того, что мы будем с Настей связаны до гробовой доски.

Это уже не просто клятвы на словах перед алтарем.

— Привет, милый… — шепчет она и в глазах вспыхивают слезы, — я, что, не вовремя?