35

— Настюша, — в палату заходит Ольга с сыном на руках.

Отрываю губы от стакана с водой. Только её не хватало сейчас. Я не готова слушать её сладкий голосок, смотреть на румяного сына, которого она специально с собой притащила ко мне: она хочет опять показать мне, что она — жена и мать. Опять желает возвыситься надо мной. Опять напоминает мне, что я — проигравшая. Я сжимаю кулаки под одеялом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ольга улыбается мне своей сладкой, фальшивой улыбкой, поправляя сына на руках. Малыш тянется ко мне пухлыми ручками, не понимая, что его мать использует его как оружие. Очаровательный мальчишка. На Архипа похож, когда тот был таким же малышом.

— Как ты, дорогая? — Ольга делает шаг ближе, и от её духов меня тошнит. — Я так за тебя переживала… Так было страшно! — складывает бровки домиком и вот-вот заплачет. — Ты всех нас так напугала.

— Я… не готова к посетителям, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Оль…

Ольга делает вид, что не слышит, и усаживается на стул рядом с кроватью, устроив сына у себя на коленях. Коля пускает слюни и улыбается, глядя на меня с тем детским восторгом, который накрывает их при виде кого-то нового. Да, мы с ним ещё не виделись. Мне его не показывали, а я избегала знакомства с ним. Коля икает, улыбается шире, а я вся замираю. Ольга ищет под тонким одеялом мою ладонь.

— Ты жива, — она снисходительно похлопывает меня по руке, будто я капризный ребёнок, — благодаря Аркаше.

 А потом внимательно всматривается в мои глаза. Что-то ищет в них. Но что именно? Купилась ли я на её лживую радость? Коля тянется к моему стакану с водой, и Ольга с умилением комментирует:

— А ты ему нравишься, — звонко смеётся, и Коля тоже улыбается и пытается повторить за матерью смех, но пока только кряхтит. Дёргает ручками и ножками.

— Аркаша даже не задумался, — Оля продолжает улыбаться, как маньячка, — ни одного вопроса…

Она ревнует. И в этом весь смысл её визита — не поддержать, не утешить, а напомнить: Аркадий выбрал её. Он, конечно, спас мне жизнь, но вернётся он к Ольге и сыну, и выискивает она в моих глазах смирение, а то вдруг я решу, что могу вернуть Аркашу. Какая глупость. Я медленно отвожу взгляд от малыша и смотрю Ольге прямо в глаза:

— Ты боишься, Оля, — сглатываю. — Верно?

 Обезболивающие дают о себе знать. Будь я в обычном состоянии, то не стала бы говорить Ольге о её страхе, но сейчас я позволяю себе даже немного угроз в её сторону. Ольга напрягается, её пальцы слегка сжимают руку ребёнка. Малыш хнычет, но она не замечает.

 — Конечно, боюсь, — пытается увильнуть. Её голос дрожит.

— За тебя и Аркашу…

Замолкает, ведь её лживый ответ сорвался с её губ правдой: боится за меня и Аркашу. Боится, что пересадка почки могла нам напомнить о нашем счастье и любви. Её улыбка застывает. И мы вспомнили. У нас была всего лишь пара секунд беспокойства и нежности в голосе, но они были.

— Я помню, Оль, что он женат на тебе, — слабо улыбаюсь, — помню о вашем сыне.

 — Я тебя не понимаю…

— Не играй дурочку, — вздыхаю. — Ты пришла убедиться, что я не представляю угрозы для тебя и вашей семьи. Я слишком слаба для того, чтобы сейчас подыгрывать тебе.

 Ольга замирает. В её глазах мелькает страх — тот самый, который она так тщательно скрывала под маской сладкой заботы.

— Я не буду тобой, Оль, — приподнимаюсь на подушках. Боль пронзает бок, но я не подаю вида.

 — В каком это смысле? — спрашивает она, и в её голосе, наконец, звенит та резкость, которую она всегда прятала.

 — Навязываться, — провожу языком по пересохшим губам, — очаровывать ложью, обманывать его. Играть милую добрую овцу… ты ведь волчица, Оля. Сглатываю. Я должна заткнуться. Эта правда ни к чему не приведёт, но я сегодня не в силах контролировать свой язык и эмоции.

 Ольга резко встаёт, сбивая стул. Её дыхание учащается, а щёки краснеют от гнева. Коля пугается, хнычет. Ольга автоматически прижимает его к себе, но её взгляд по-прежнему прикован ко мне.

— Ты надеялась, что я умру, — прищуриваюсь. — Да, именно ты бы этого хотела.

— Прекрати говорить такие страшные вещи… ты пугаешь даже Колю…

— Я говорю правду, — горько усмехаюсь. — И в том, что Коля сейчас напуган, только твоя вина. И я уверена, что ты специально так громко опрокинула стул. Чтобы напугать его. Вот как ты действуешь. Даже с родным сыном.

 — Ты… — отступает к двери, — ты ещё не пришла в себя.

А Коля заливается криками. Вероятно, Ольга ждёт, что сейчас в палату вернётся Аркадий, услышит слёзы сына и опять преисполнится гневом в мою сторону. Хитро, но Аркаша сейчас с родителями. Они его не скоро отпустят.

 — Я тебе его не отдам, — шепчет Ольга.

— Да будто он будет спрашивать, — расплываюсь в улыбке, — кому его отдавать. И ты… всё это время боялась. Боялась меня.

— Он тебя не любит…

Она замирает у двери, её плечи напряжены. Коля плачет всё громче и громче, но матери до него нет дела. Я — её главная проблема. Главная угроза в её жизни, которую она посвятила Аркадию. С малолетства.

— А что такое любовь, Оля? — вскидываю бровь в тихой издевке. Боль в боку пульсирует в такт сердцу. — Знаешь, я вот сейчас не могу ответить на этот вопрос. А ты можешь?