36

— Я была у Насти… — начинает Ольга.

Коля с улыбкой смотрит мне в лицо, а затем прижимается к груди, икнув. Соскучился.

— Зачем? — спрашиваю я.

Коля лепечет что-то невнятное, пытаясь привлечь внимание, а затем тянет руки к моему лицу. Чихает, а я на автомате вытираю ему нос чистым платком.

Бок ноет.

— Я тебя искала, — Ольга избегает моего взгляда, поправляя воротник сыну. — Вы с ней в одной палате?

Ее вопрос мне неприятен. Наверное, потому что я слышу в ее голосе обвинение, которое оно прячет под улыбкой.

Неприятно, но Оля не дает мне сфокусироваться на этой липкой холодной эмоции, и касается щеки:

— Я соскучилась.

Задала вопрос и не позволила на него ответить, отвлекая лаской и тихим голосом.

— Ты похудел, — шепчет она, печально разглядывая мое небритое лицо, а затем опять перескакивает с ласки на печальный вздох, — совсем немного побыла с Настей… Бедная… сразу видно, что вырвали из лап смерти… худая, мрачная… даже Коля заплакал… Испугался…

Подевает подбородок Коли и улыбается:

— Тетя Настя не страшная. Она очень хорошая, добрая и отзывчивая…

Говорит о насте лишь хорошие слова, но внутри нарастает раздражение, будто мне говорят о какой-то глупой и бесхарактерной размазне.

Да, именно так. «Добрая и отзывчивая». Словно речь шла о бездомном котенке, которого подобрали из жалости, а не о женщине, которая несколько часов назад была на волосок от смерти

Раздражение усиливалось, превращаясь в глухое недовольство. То самое недовольство, которое просыпалось во мне, когда я возвращался домой к Насте.

Если я сейчас вернусь в палату, посмотрю на Настю, то увижу в ней не женщину, а беспомощную бесхребетную амебу.

Ольга словно пытается закрепить в моем сознании именно этот образ Насти – безобидной, слабой, не представляющей никакой угрозы.

Образ, который так сильно расходился с тем, что я почувствовал, когда она открыла глаза и посмотрела на меня.

Коля снова закряхтел, шлепая меня ручками по подбородку. Хочет схватит цепкими пальчиками за нос.

— Я тоже испугалась, когда ее увидела, если честно. Она была очень слаба, — продолжила Ольга, понизив голос до скорбного шепота, и снова ее взгляд на секунду задержался на моем лице, оценивая реакцию. — Бледная, почти прозрачная. Хотя ты тоже из-за этой операции осунулся, но зато ты спас Настю. С одной почкой тоже живут…

Вот оно. Аккуратно, почти незаметно вплетенный упрек.

— Да, наверное, из-за слабости она наговорила всякого… — продолжает плести хитрые кружева своего монолога.

А сейчас Оля в чем обвинит Настю. Мне даже любопытно.

Но вот только я подумал, что разгадал мою жену, как она удивляет меня. Она выворачивает завуалированные обвинения в оправдания своих слов в ту ночь, когда я принял решение отдать почку:

— Да я сама на нервах столько наговорила, — закрывает лицо ладонями и качает головой, — мне так стыдно, Аркаш. Ты поступил правильно, а я… смалодушничала.

Коля замирает, почувствовав лживую вину матери, хмурится, кривит губы и начинает хныкать.

Что же, моя жена все подвела к тому, что для моего сына транслируется — из-за тети Насти мама плачет. Да, Коля еще совсем малыш, но он уже реагирует на интонации мамы, на ее позу, на ее печальный шепот.

— Ты не мог иначе поступить, — Оля забирает у меня Колю, прижимает его к себе и медленно покачивает, пытаясь успокоить, — это было правильно и… И вообще, по-человечески.

От этого ее тихого «по-человечески» у меня сводит скулы, потому что эта враза принижает Настю. Я поступаю по-человечески, потому человек, а Настя… непонятно кто, но ее очень жаль. До брезгливости жаль.

Моя голова начинает гудеть. Боль в боку стала острее.

Я чувствую себя пойманным в какую-то липкую паутину из недомолвок, тщательно подобранных слов и демонстративной заботы.

Ольга держит Колю как щит, отвлекает.

Ее голос полон сочувствия, но каждое ее слово, каждое движение теперь вызывало во мне глухое, нарастающее подозрение.

Она слишком старалась. Слишком настойчиво формирует нужную ей картину произошедшего и образ Насти. И мой образ, кстати, тоже: герой, спасший «бедную, слабую и никчемную» женщину.

И тут я понимаю, что она приехала не потому, что соскучилась.

Она приехала для контроля ситуации, как паучиха, которая проверяет свою паутину. В ее планы не входила трансплантация моей почки. Эта авария разорвала четкий и выверенный узор ее сети, и сейчас она пытается в панике ее залатать.

А я тогда кто?

Муха?

Может, это боль и токсины меня сейчас путают? Или обезболивающие разбудили параною в моих мозгах?

— Почему ты молчишь? — вздыхает Ольга. — Ты не рад меня видеть?

— Пап, — слышу голос старшего сына за спиной, и в глазах Ольги вспыхивает черная искра.

— Архип и ты пришел? — Оля напряженно смеется. — Да у папы сегодня аншлаг.

Архип шагает к скамье, обходит ее и садится по другую сторону от меня.

— Архип, что ты такой мрачный? С мамой же все хорошо…

Меня гложет нехорошее предчувствие. Всматриваюсь в профиль старшего сына:

— Что случилось, сын?

Он хмурится и смотрит перед собой.

— Мне очень не понравился с вами последний разговор, Ольга, — наконец, говорит он. — Пусть я буду, мальчиком-ябедой, как вы выразились, но… я не считаю, что должен молчать.