Глава 9

*Лана*

Дом замирает.

Фаби сначала терпеливо ждёт, пока я сама начну разговор, однако уже после пары минут звенящей тишины не выдерживает и с чувством закатывает глаза.

– Не томи, ma chérie, что он хотел?

– Кто? Лёша?

– Bien sûr! Конечно! Или к тебе заезжал ещё какой-то мужчина?

Сдавленно хихикаю. Прячу взгляд в чашке, отстранённо наблюдая за тем, как по дну кружат в медленном вальсе чаинки.

– Он сказал, что болел, – поджимаю губы. – Серьёзно болел.

– Et si c’est vrai? – Тихо. – А если это правда?

– Я не верю. Точнее, не хочу. Я больше не могу позволить себе такой роскоши.

– Неверие тоже стоит дорого. Ты платишь им каждый раз, когда закрываешь дверь перед тем, кто когда-то был домом.

– О, нет! Одинцов был скорей пожаром, нежели домом.

– Но ты всё ещё пытаешься погреть руки об эти угли, – подмигивает мне нахально Фабьен. – Смотри на себя честно, mon amie.

– Я смотрю. И вижу женщину, которую однажды оставили с одним чемоданом среди тёмного коридора.

– А я вижу женщину, которая сама увешала этот коридор светильниками, – улыбается. – И ведёт по нему детей и меня.

Пригубляю чай. Он обжигает язык и оставляет во рту терпкий, чуть горьковатый привкус.

– Он сказал, что болел… Просто «болел», будто это ключ от всех дверей.

– Правда – не отмычка. Она не обязана открывать твои замки. Но ты можешь её послушать, не пуская внутрь. Говорю тебе как человек, который подписал уже слишком много бумаг. Любовь – это не штамп. Любовь – это приходить снова. И снова. И снова. Без гарантий.

– Я боюсь, Фаби. Что если поверю, то потеряю уважение к себе. Он просил права участвовать в жизни девочек.

– Он их отец.

– Знаю… – отставляю чашку на колени, стираю пальцем каплю с ободка. – Но я столько лет строила наш мир без него…

– Ты не разрушишь его, если пустишь в него ещё одного взрослого. Ты лишь разделишь ответственность.

– Ты слишком великодушен к людям, – морщусь.

– Я слишком долго просидел у кабинетов соцслужб, чтобы понять: боль отступает только если её не кормить. Гнев – хорошее топливо, чтобы добежать до порога. Но дальше нужны другие… Эм… Как это у вас? Другие двигатели.

– Какими ты пользуешься? – Склоняю голову к плечу, разглядывая друга с интересом.

– Ритуалами. Чаем, – поднимает свой стакан. – Списками. И тем, что каждое утро повторяю себе: «Сегодня я снова выбираю Нико».

– Ты слишком идеальный, Фаби. Ты злишься вообще когда-нибудь? Злишься на меня, например?

– Постоянно, – улыбается он. – Когда ты делаешь вид, что у тебя нет права уставать. Ты очень упрямая, ma chérie. Это твоя сила и твоя слабость.

Он на секунду замолкает, смотрит в кружку, потом продолжает:

– Я думал сегодня о своём брате. – Голос ровный, без дрожи, но от каждого слова в комнате становится плотнее воздух. – О том, что, если бы он был жив, Нико держал бы его руку, а не мою. И, скорей всего, он мог бы сейчас играть в футбол, как другие мальчики.

Я молчу.

Мы эту историю проговаривали много раз – коротко, кусками, чтобы не разбудить боль, но так, чтобы правда не застоялась.

– Нико сегодня сказал «без орехов», – напоминаю я. – Это победа. Она маленькая, но настоящая.

– Я знаю, – кивает он, и взгляд его смягчается. – Я слушал его весь вечер, даже когда он молчал.

Чай остывает. Пар рассеивается.

– Ma chérie, я знаю, как больно этот человек сделал тебе. Но дети… Они всегда заслуживают того, чтобы у них были родители. И если у девочек есть настоящий, живой папа… – Фабьен встаёт. Поправляет плед, натягивая его на мои ступни. – Они должны о нём узнать. Спокойной ночи.

Коротко чмокает меня в макушку и уходит.

Остаюсь сидеть в полумраке…