Глава 10

*Лана*

Утро проглатывает меня прохладой фондохранилища.

Воздух здесь всегда особенный – сухой, с привкусом лака и пыли, которую невозможно увидеть, но можно услышать: она шуршит под шагами, как тонкая бумага. Надеваю перчатки, включаю лампы. Свет ложится на рамы ровными прямоугольниками, освещая поле работы, как на операционном столе.

Сегодня я без девочек, они с Фаби и Нико остались дома.

Сегодня тут только я, полотна, инструменты и время, которое тянется медленно, как густая смола. Я вязну, словно муха.

Картина «Пейзаж с дорогой» стоит чуть в стороне. Дневной свет делает картину почти безупречной: тёплая земля, влажная зелень, тонкая серая туманность над линией горизонта.

Красиво, соблазнительно. И подозрительно правильно. Как будто кто-то очень старательно выучил чужой почерк и теперь пишет им лучше автора.

Поднимаю УФ-лампу.

Фиолетовый свет делает всё фосфоресцирующим – мои перчатки, ногти, белые метки на полу. Перевожу луч на лак. Он отвечает молочной, ровной, почти кремовой флюоресценцией. Слишком ровной и одинаковой по всей поверхности.

Старый лак под ультрафиолетом – как кожа: где-то плотнее, где-то тоньше, где-то проваливается в трещинки. Здесь – иллюзорная молодость. Как будто лицо, запечатанное плёнкой. Лак «заливает» кракелюр, сглаживает его, и мне вдруг становится неуютно.

Этого уже достаточно, чтобы поставить на паузу дальнейший путь картины, но я всё-таки достаю портативный спектрометр, чтобы убедиться в своих подозрениях. Прикладываю к трём участкам неба, к свету на дороге.

Титановые белила. И фталоцианиновый синий под прозрачной зеленью. Пигменты, которым в 1899 ещё не положено было существовать.

Две галочки в моей голове – это уже не просто совпадение.

Выключаю лампу.

Становится тихо, как в зале перед началом спектакля.

Дверь открывается без стука, но очень официально. Я знаю этот шаг и эту паузу у порога – он всегда на секунду задерживается.

Лёша.

И рядом с ним мужчина старше, в дорогом костюме и с надменной улыбкой на губах.

– Светлана Игоревна, – первым говорит мужчина. – Павел Сергеевич Костров. Мы с вами переписывались, но я крайне рад наконец познакомиться с нашим экспертом лично.

– И мне приятно познакомиться, – киваю вежливо.

Костров смотрит мимо картины, прямо на меня, как будто я и есть лот.

– Светлана Игоревна, я надеюсь вы понимаете, что заключение нам нужно как можно скорей? Через два дня аукцион. Вы ведь в курсе?

– В курсе. И у меня плохие новости по одному из полотен.

Костров чуть бледнеет. Это не испуг, не расстройство, а скорее раздражение, как у человека, которому подали остывший кофе.

– Плохие? – Он берёт паузу. – Знаете, сейчас не время для таких радикальных формулировок. Что именно вас смутило?

Поворачиваю картину чуть под углом, чтобы свет лёг, как надо.

– УФ-лампа показывает ровную флюоресценцию свежего синтетического лака. Старый лак так не светится – у него другая «география». Здесь – один сплошной свет. И анализ пигментов: титановые белила и фталоцианиновый синий. Для конца девятнадцатого века это невозможно, при условии, что у них не было машины времени.

– Возможно, – мягко произносит Костров, – Светлана, вы торопитесь с выводами. Бывают ведь реставрационные вмешательства? Мы могли бы… – он делает короткий жест двумя пальцами в воздухе, – сформулировать мягче. «Предположительно, поздние вмешательства». Или «требуется дополнительное изучение».

– Я уже провела дополнительное изучение. И да, вмешательства есть. Но это не частичная реставрация. Не подлатанный старый сюртук. Это сшитый по старой выкройке новый костюм. Понимаете разницу?

Костров цокает языком.

– Светлана Игоревна, – голос его понижает температуру воздуха в помещении на пару градусов, – как профессионал вы безупречны, об этом все говорят. Но, быть может, вы ещё не до конца… ориентируетесь в процессах нашего бизнеса. Есть организаторы, есть банки, есть… скажем так, интересанты. В пресс-релизе у нас праздник, а не разбор полётов.

– В акте я указываю только правду, – парирую спокойно. – В пресс-релизе вы можете написать что угодно, но в моём заключении будет значиться подделка высокого уровня. Двух оснований для этого мне вполне достаточно.

Он перестаёт улыбаться, являя миру настоящего Кострова – уставшего, злого, привыкшего к тому, что его решения не подвергаются оспариванию. Однако уже спустя пару секунд маска возвращается на место.

– Давайте не будем рубить с плеча, – миролюбиво разводит руками. – Любая категоричность вредит нашему общему делу. Можно оставить формулировку «существенные вопросы к атрибуции». И лот идёт. Мы с вами не вражеские лагеря, верно?

Я смотрю на Лёшу. Он молчит, только чуть сильнее сжимает пальцы на краю стола. Плечи у него напряженные, как у спортсмена, который прислушивается к стартовому выстрелу.

Встречаю его взгляд.

– Мы – не вражеские лагеря, – повторяю слова Кострова. – Но и не дети в песочнице. Моя зона ответственности – называть вещи своими именами. В этом и есть моя лояльность к коллекции, к музею, к автору, к зрителю. И к вам, если вы не хотите скандалов после. Лучше плохие новости сегодня, чем уголовное дело завтра.

– Какая смелая, – шепчет Костров почти ласково. – Давайте так, Светлана. Мы вернёмся к этому лоту вечером. Сейчас же у нас подготовка, встречи, логистика. Вы не будете… пока… делать никаких заявлений?

– Я вообще не делаю заявлений. Я пишу заключения. Решения не мои. Они ваши.

– Хорошо. – Костров поворачивается к Лёше. – Алексей, как владелец коллекции ты принимаешь решение. Я предлагаю формулировку «к атрибуции имеются вопросы», лот оставляем, а через месяц делаем приватную историю. И все довольны.

Лёша не сразу отвечает. Даёт себе время на то, чтобы тщательно взвесить что-то в своей голове.

– Нет, – говорит тихо после затянувшейся паузы.

– Нет? – Хмурясь, переспрашивает Костров.

– Мы снимаем лот к аукциону. И готовим документы.

Костров моргает. Не верит.

– Ты понимаешь, в какое положение нас поставишь? У меня конкретно на эту картину уже есть покупатель!

– Понимаю, – пожимает плечами Лёша. – Но лучше я постою в неудобстве, чем в суде.

Он смотрит на меня как на специалиста, не как на прошлое. И это взгляд, который верит не потому, что любил, а потому, что верит мне, как специалисту.

Приятно, чёрт возьми!

– Светлана Игоревна, – Костров делает последний заход, – прошу вас на бумаге использовать максимально корректные формулировки. Никаких «эксперт категорически утверждает». Вы молодая, горячая… Пожалуйста, не сжигайте мосты, по которым нам всем ещё идти. Алексей, я… Поговорим позже.

Быстро ретируется с поля боя.

Когда дверь за ним закрывается, воздух в помещении словно становится мягче.

– Что тебе нужно для окончательного отчёта? – Спрашивает Лёша вполголоса.

– Тишина. И подпись владельца.

– Будет, – кивает он. – Я… Спасибо. Хорошая работа.

Ещё раз бросив на меня полный тоски взгляд, Лёша выходит, плотно прикрыв за собой дверь.