Глава 6

Марина. – Малыш, посиди пока тут, хорошо? – Оттесняю Лерку обратно в её комнату. – Хочешь… Эм… Хочешь, мультик тебе включу? – Но ты не разрешаешь смотреть мультики перед сном, – хмурится дочка. – Сегодня можно. Просто посиди немного тут, хорошо? Я скоро приду. – Угу, – кивает. – Это плохой дядя? – Почему ты так думаешь? – У тебя такое лицо, будто ты… Будто ты сейчас будешь плакать. Или ругаться. – Нет, зайчонок, ничего из этого. Просто взрослым иногда приходится решать сложные вопросы, – быстро включаю мультик, не оставляя себе времени на сомнения. – Я скоро. Закрываю дверь в детскую. Демид, кажется, даже не пошевелился с тех пор, как я ушла. Так и стоит у порога каменным изваянием: плечи напряжены так, что хлопковая рубашка идёт складками, на шее пульсирует крупная вена, а пальцы сжаты в пудовые кулаки. Он не смотрит на меня, он смотрит на ту самую дверь, за которой только что скрылась наша дочь. Я вижу, как ходят у него желваки. Слишком знакомое выражение лица. Слишком много лет прошло, а он всё ещё умеет вот так – просто стоять и давить воздухом. – Начнём с простого, – в ровном голосе опасно дрожит сталь. – Это моя дочь? Не отвечаю. Позволяю себе прямым взглядом рассматривать Демида вот такого – растерянного, шокированного, напряжённого. Так же молча отхожу к окну в гостиной, будто мне срочно нужно поправить занавеску. Демид идёт следом. – Марина, ответь. – Мы поговорим об этом. Но не сейчас, Демид. – Почему не сейчас? – Потому что прямо за этой стенкой сидит ребёнок. Ребёнок, который ничего не понимает. Который не должен слышать, как два взрослых человека рвут друг другу глотки. Он делает шаг ближе. – Значит, ты уже знаешь, что мы будем рвать глотки? – Не будь наивным, – усмехаюсь. – Мы с тобой, кажется, по-другому не умеем. – Может, если бы ты не скрывалась от меня пять лет, – говорит он тихо, – мы бы давно всё обсудили. – Если бы ты хотя бы раз попытался… – начинаю я, но осекаюсь. – Чёрт, не сейчас, Демид. Он отводит взгляд. Зарывается пальцами в волосы и с силой сжимает, словно намерен снять с себя скальп. – Я просто хочу знать, это моя дочь? В груди сжимается что-то колючее, неудобное, инородное. Хочется вытолкнуть это оттуда, но оно засело прочно и уже проросло мицелием. Вот как… Он ещё спрашивает. Впрочем, людям свойственно судить других по себе. – У тебя есть сомнения? – Спрашиваю с отчётливым холодком. Ни шагу назад. – Есть, – кивает он. – Немало. – Прекрасно, – указываю на входную дверь. – Тогда уходи, оставь меня и мою дочь в покое. – Твою? – Вместо того, чтоб уйти – приближается. – То есть я всё-таки ни при чём? – Именно это я и сказала, Демид. Тебя не было рядом, когда ты был нужен. Ты даже не пытался. – А с чего бы мне было пытаться, Марин? – Встаёт почти в упор. Ещё пара сантиметров, и лобового столкновения не миновать. – Ты исчезла. Исчезла и молчала. Ни слова, ни даже, чёрт его дери, сраного сообщения! Вычеркнула меня, будто я – никто! – А кто ты, Демид? Он сжимает челюсть, взгляд лезвием бритвы впивается в трепещущую вену на моей шее. – Я мог бы быть отцом, – отворачивается. – Я не уверена, что ты этого достоин. – Ты боишься, – бросает он, усмехаясь зло. – Ты боишься сказать мне правду, потому что тогда придётся признать – ты врала. Всё это время. Ты скрывала от меня дочь. – Я не скрывала. Я защищала её! – От чего?! – От людей, которые предают! – Ну конечно, – качает головой. – Удобная позиция. И не надо объяснять, от кого именно ребёнок. Всё как в тумане. Нагуляла, значит. Или нет? Кто ж теперь разберёт? Пальцы сводит от желания хлёсткой пощёчиной обрушиться на Разумовского. – Я не ты, Демид. Я не предатель! – Ты не предатель, ты хуже! Уйти вот так! Ни слова от тебя с тех пор не услышал! – А каких слов ты от меня ждал? Извинений? Считаешь, я должна была в ноги тебе упасть, схватить тебя за штаны и умолять не оставлять меня, дуру такую? – Хотя бы! Нормальные женщины, Мари, примерно так в таких ситуациях и поступают! – Тряпки, а не нормальные женщины! Так, стоп! – Бросаю взгляд на комнату Лерчика и поднимаю руку вверх в предупреждающем жесте. – Всё. Хватит, Разумовский. Ты переходишь черту. Дышу тяжело. Надсадно. И каждый выдох вытягивает из меня по частичке жизни. Один… Второй… И вот я уже готова тряпичной куклой съехать по стене, покинутая силами и желанием вести этот бой. Все свои бои я уже закончила. Они были не с Демидом, а с демонами, что терзали меня изнутри. Договориться с той раненой, обиженной женщиной было сложней всего. Он делает шаг назад, но не сдаётся. – Тогда просто скажи. Она моя? – Мы поговорим. Но не сейчас и не здесь. Не при Лере. – Да. Конечно. Всё потом. Не сейчас. Пять лет недостаточно для того, чтобы ты придумала вразумительное объяснение. А вот пять лет и один день – да. – Не ёрничай, Демид. Уходи лучше. Он разворачивается, широким шагом идёт к выходу, но у самой двери оборачивается. – И всё же, Марин… – Смотрит куда-то сквозь меня. – Если она моя… Почему ты не сказала мне? Я молчу, потому что знаю – отвечу, и мы всё равно вернёмся к тому, о чём пока не готовы говорить вслух. Глядя в моё лицо – полное боли, усталости, – он кивает сам себе и уходит. *** Лера укладывается с трудом. Крутится под одеялом, просит прочесть ещё одну сказку, потом попить воды, потом спеть колыбельную, заменить плюшевого медведя на слона, снова воды, в туалет. Я читаю ей «Волшебник изумрудного города». Голос мой садится. Кажется, я не так много слов сегодня вечером сказала, но каждое слово из диалога с Демидом было отравлено токсином. И теперь звуки выходят из меня, словно продираясь через колючую проволоку. – Мам, – шепчет Лера, носиком уткнувшись мне в плечо. – А этот дядя… Он точно не злой? – Нет, солнышко, – так же шепчу в ответ. – Он просто… Растерянный. – А почему? Задумываюсь. Потому что он не ценил то, что имел. Потому что вдруг увидел то, к чему готов не был. – Он потерял кое-что очень важное. А теперь не знает, как это вернуть. – Что – важное? – Часть своего сердца. Лера молчит несколько секунд, со всей своей детской серьёзностью обдумывая ответ. – Если он потерял сердце, значит он – дровосек. Как их сказки. Улыбаюсь грустно и нежно. – Он скорее страшила в поисках мозгов, котёнок. Лера фыркает, хихикает сквозь зевок. Накрываю её одеялом, целую в макушку и лежу рядом ещё несколько минут, пока дыхание её не становится ровным и спокойным. Ухожу в гостиную. Чувствую, как опадает с меня защита. Будто я дожила до момента, когда уже можно рухнуть, и больше не держать спину прямой. Сажусь на диван, обнимаю колени. Я так давно не позволяла себе была маленькой девочкой. Всё время приходилось быть взрослой. И сильной. И правильной. А теперь он здесь. Тот, с кем у меня случилась и любовь, и война. Тот, кто мог бы стать отцом, но не стал. Тот, кто исчез, и вдруг решил вернуться. Не знаю, как правильно на это реагировать. Не знаю, кто я рядом с ним. Женщина, что всё ещё держит нож за спиной? Мне страшно. Страшно, что я как глупая тетеря, как дура наивная, как та самая тряпка, всё ещё что-то чувствую. И эти неуместные чувства – словно предательство самой себя. Предательство той, что выносила, родила, выкормила. Что не спала, работала, боялась, злилась, но держалась. Одна. Это чувство – самое настоящее предательство. Но оно, чёрт возьми, живое. Сколько раз я убеждала себя в том, что всё кончено? Что прошлое сожжено. И что Демид теперь – часть другого мира, в котором для меня больше нет места. Но теперь он снова здесь. И, кажется, с каждым его взглядом что-то внутри меня трещит. Я словно стекло под медленным прессом. Я прожила эти пять лет на инерции боли. Училась. Работала. Бодрилась. Смех Леры был моим якорем, её улыбками я отмеряла счастье. Но вся эта жизнь была построена на том, что любви внутри меня больше нет. И вот он появился. И оказалось, что она всё ещё есть. Не выветрилась. Не умерла. Значит, я врала себе? Он не просил прощения. Он вообще ничего не просил, а мне уже страшно, потому что я знаю: если он протянет руку, я могу не отвернуться. И это – предательство. Не его. Моё.