Глава 27

Глава 27

Оля

Время пролетело быстро, моргнуть не успела. Тайфун по имени «Лёша» пронёсся по нашей жизни и перевернул всё. Девочки теперь в школу с гордо поднятыми носами ходили. Даже не знала, что их порой травили за то, что без папы выросли. Дети слишком жестоки, современные дети жестоки втройне. Что ж, одной проблемой меньше: с этой школой можно с лёгкостью прощаться. С работой сложнее было. Главврач смотрел с укоризной. Молчал, вздыхал, глядя на запрос из Питерской больницы.

— И вы нас покидаете, — сказал наконец и поставил подпись. Неприятное послевкусие осталось от той встречи: коллектив у нас дружный, но так сложилось, что врачи всё чаще уходят на повышение. Получается, наша больница как трамплин для карьеры. Обидно, но что делать. У меня не в карьере дело, а в семье, что гораздо важнее. Но объяснять каждому второму не собираюсь.

Квартиру пока на продажу выставлять не стала. Снесла все наши вещи в одну комнату, другую буду сдавать, мама присмотрит. Маму, конечно, оставлять одну страшно, но что делать. Будем верить, что это временно.

И вот, собрав небольшой контейнер с вещами, мы сидим в аэропорту. У меня кончики пальцев покалывает от нетерпения, что уж про девчонок говорить! У тех глаза полыхают: впервые полетят на самолёте. Я, если честно, тоже давно летала. Несколько часов в воздухе, но дыхание не от этого перехватывает. Наконец понимаю, что лечу не просто в отпуск или командировку. Впереди совершенно новая жизнь. Начинает потряхивать. Самое время подумать, не сделал ли ошибку. А что, на работу обратно с распростёртыми заберут, девочек в другую школу… Понятно, что это просто паника, и переигрывать поздно. Что надо попробовать, а сбежать всегда успею. И всё равно сердце замирает, ладони потеют. Страшно.

В толпе после посадки пытаюсь не упустить из вида девчонок, которые вытягивают шеи и высматривают Лёшу. Я вижу его первой, он замечает, машет рукой. Только не радостный какой-то, а взволнованный… Дочки обнимают с обеих сторон, его ладони ложатся на их макушки, машинально их ерошат. Нехорошее предчувствие ворочается в груди. Лёша коротко целует меня и нарочито бодро говорит:

— Ну, что, идём?

Предчувствие ширится и растёт по дороге. Лёша расспрашивает дочек о конце четверти, о том, как прощались с друзьями. Шутит, но я вижу: его что-то сильно тревожит.

— Лёш, — не выдерживаю на стоянке, пока дочки пристёгиваются в креслах. — Что не так?

— М? — Он поворачивается. Криво улыбается. И вдруг выдыхает. — Юля родила два дня назад. Я только по пути сюда узнал.

— Уже? — хмурюсь и подсчитываю. Вроде бы рано.

— Да. Сказали, она в реанимации, ребёнок в боксе. Прости, только об этом и думал всю дорогу. Я же с ней вообще никак… А теперь…

Я не святая, и слушать, как он переживает из-за другой женщины то ещё удовольствие. Но отлично понимаю причину: это не от любви, а из-за чувства вины. И вообще не по-человечески это. За это я его всегда и любила — за то, что человек он хороший.

— Завтра всё узнаем. Меня в ваш перинатальный центр устроили, всё равно надо идти оформляться.

— Так не вовремя всё! — восклицает он с досадой. Поджимает губы, открывает передо мной дверь. Делает это машинально, и сердце снова не на месте — открыл привычным жестом, как перед десятками женщин до меня открывал. Ревность жжётся, непривычная и от того противная. Лёша садится за руль, а я пытаюсь справиться с приступом, глотая неприятные и некрасивые вопросы. Он спрашивает, как впечатления от полёта, ведёт аккуратно, и сейчас самое время расслабиться, но я наоборот зажимаюсь.

Когда сворачивает в небольшой двор, спрятанный за кованными воротами, хмурюсь. Помню этот дом, и этот двор, и как стояла перед воротами и ждала Лёшу, а вышла его мать.

— Лёш, мы… — Только пусть не говорит, что мы приехали с бабушкой знакомиться!

— Мы будем жить тут. Мама переехала, не волнуйся. — Он легко считывает мой страх и волнение. В этой квартире я несколько раз была: один — когда с родителями знакомилась, а потом — когда они на дачу уезжали. Она тогда поражала размерами, сейчас ничего не изменилось. Потолки высоченные, метра четыре, не меньше. Комнаты просторные, днём полные света за счёт высоких стрельчатых окон — пластик тут бы только всё испортил. Толстые стены, запах старины от вещей.

— Ремонт вместе будем делать, — говорит Лёша, когда проходим в холл. Не коридор — целый холл с паркетом на полу. — Ваши комнаты там, выбирайте кому какая.

— Целая комната каждой? — Девочки мнутся, оробели. Не привыкли к таким просторам. — Можно мы сегодня в одной ляжем?

— Как хотите, — немного растерянно говорит Лёша. Вспоминаю его квартиру: тоже немаленькая, хоть и двушка. Он как раз привык к хоромам и личному пространству.

— Ладно, — говорю, глядя на часы. — Сейчас купаться, ужинать и спать. Завтра осматриваться и обживаться будем.

По дороге мы заказали пиццу: на ночь глядя у плиты никто стоять не собирается, я уж точно не мать-героиня. Поэтому вскоре мы сидим на полу в большой гостиной — здешний мебельный гарнитур достоин музея, на него дышать страшно. И вообще квартира буквально кричит о том, что здесь живут крайне интеллигентные люди, и живут не первое поколение. Только тонкий большой телевизор выбивается из общего стиля.

— Завтра я работаю, — начинает Лёша, пока девочки отвлекаются на фильм. Что-то из последних сказок родного кинематографа, на удивление достойно снято. — Вечером сходим за ёлкой. Ты не против?

— За ёлкой? Ты правда хочешь ёлку? — удивляюсь. Кто-то в наше время ещё украшает дом? Я забыла, когда в последний раз мы что-то делали. Мама ветки приносит, вешаем несколько шариков. А тут…

— Да. Игрушки есть. Вместе нарядим. — Он улыбается, задумчиво смотрит на дочек. — Сделаем это нашей традицией.

— У тебя такая была? — спрашиваю тихо, прижимаясь к его боку. Кладу голову ему на плечо. Как же хорошо и наконец спокойно! Пусть ненадолго, но это прекрасное чувство.

— Нет. — Лёша хмыкает. — У нас домработница была, тётя Зина, она наряжала ёлку. А покупал обычно папин водитель, он же и ставил.

Никогда особо не вникала, каким было его детство. Иногда делился, конечно, но нам тогда не до расспросов о прошлом было, мы будущим горели. Невольно ставлю себя на место его матери и немного, но понимаю её. Совсем чуть-чуть.

— Здесь мы сделаем ремонт в первую очередь, — говорит Лёша, когда девочки уже спят. Тут стоит шикарный спальный гарнитур, который полностью соответствует интерьеру и… Угнетает. Мы лежим под пушистым одеялом, кот Сатору мнёт его в углу кровати в ногах. И одеяло, и подушки, и постельное бельё из Лёшиных запасов.

— Почему? — спрашиваю лениво. Устала.

— Тут мама с папой спали. Может, меня тут сделали. Не по себе, как представлю.

— А ты не представляй, — бормочу сонно. Лёша обнимает со спины, целует в шею.

— Постараюсь, — шепчет он. Последние слова уже разбираю с трудом: — Мы обязательно наполним эту спальню своими воспоминаниями…

***

Перинатальный центр здесь как космический корабль. Я уже была тут, но тогда просто приглашённым гостем, а теперь смотрю и наполняюсь восхищением: буду тут работать! Невероятно! На таком оборудовании, с такими возможностями можно горы свернуть!

— Вижу, как вы горите, — улыбается главврач. — К работе приступите после праздников, у нас тут пока тихо, только два малыша в боксах. Несколько мамочек на сохранении.

— Скажите, — говорю после заминки. Прямо заставляю себя говорить. — Тут девушка лежит, медсестра. Я с ней познакомилась, когда осенью у вас была, Юля. Слышала, она родила недавно. Я могу карту малыша посмотреть?

— Почему нет? Насколько я знаю, с ним всё в порядке. Зайдите в отделение, там узнаете.

Что, если это Лёшин сын? В груди тяжесть. Мне придётся с этим смириться. Только обретя, уже начать делить с другой женщиной и чужим ребёнком. Смогу? Не знаю, слишком жестоко. Постоянно бояться, что он уйдёт к другой?..

— Мальчишка крепкий, выкарабкается. Долежит в боксе до срока, и к мамочке под бок.

Рассеянно киваю. Пробегаю глазами по карте: да, ничего критичного нет. Наберёт массу, задышит сам, всё будет хорошо. Стоп. Взгляд цепляется за анализы вверху карты. Перед глазами плывёт. Возвращаю карту дежурному врачу, прощаюсь, медленно иду к выходу. От перинатального до главного корпуса недалеко, но надо обходить здания под завывание промозглого ветра. Прячу щёки и уши в высоком воротнике, жалею, что не надела шапку.

Лёшу ловлю посреди коридора в его отделении. Куртку сняла, вывернула привычно, но до сих пор трясёт. Он сходу понимает, что я с новостями о малыше. Отходит к окну в конце коридора, молча ждёт.

— У него четвёртая группа крови, — говорю и начинаю широко улыбаться.

— Что? — переспрашивает Лёша.

— Четвёртая.

Он выдыхает так громко, что кажется — стены снесёт. Складывается пополам садится на корточки и начинает трястись. Конечно, мы можем сделать тест ДНК, но он не понадобится, потому что у Лёши группа крови первая, и четвёртой у его ребёнка быть не может.

***

Солнце искрится и слепит, отражаясь от сосулек, которые стремительно таят. Весна пришла в Питер ночью: ещё вечером дул ледяной ветер, а ночью он поменялся и стал тёплым. Если принюхаться, можно почувствовать запах земли и почек, которые скоро начнут распускаться. Поднимаю голову с серое небо и впервые за долгое время радуюсь облакам: дождевые. Скоро смоет весь снег.

— Готова? — Лёша выходит из больницы, на ходу застёгивая пальто. Фыркаю про себя: какой он всё-таки позёр! Любит быть в центре внимания, этого у него не отнять. Всего-то — едем на родительское собрание, посвящённое концу третьей четверти. Первой четверти девчонок на новом месте. В школе они прижились, может, благодаря тому, что некоторые учителя помнят папу. От дома до школы ходят сами — она рядом, а детей, с которыми можно идти домой, половина класса. Дочки вообще звёздами стали: первые близняшки во всей параллели. Соня уже обзавелась кучей друзей и, кажется, даже их возглавила. Даша нашла подругу, с которой вместе ходит в художку.

Несколько раз они уже встречались со второй бабушкой. Их Лёша возил, я пока не могу заставить себя встретиться. Документы переделали, теперь у девочек Лёшина фамилия, он записан в графе «отец». Дочки пока не знают, как относиться к бабушке. Говорят, она их немного пугает, хотя вроде не сильно строгая.

Моя мама переезжать в ближайшее время не хочет. Со смехом говорит, что теперь поживёт для себя, раз дочка и внучки уехали. Кажется, у неё даже ухажер завёлся. Летом поедем смотреть и знакомиться.

— А «Ягуар» всё-таки был лучше, — сокрушённо вздыхает Лёша, распахивая передо мной дверь. Только недавно взял новую машину — получил страховку после аварии. Теперь у нас солидный немец, то, что надо для большой семьи. Я пока на своей езжу, но надо тоже менять.

— Куда бы ты в него детские кресла ставил? — отвечаю, пристёгиваясь.

— Твоя правда, — вздыхает он и сигналит выходящему из больницы Сергею. Странно это звучит, конечно, но он правда друг семьи. Как и не было между нами ничего, или, как он порой говорит, был просто дружеский секс. Правда, говорит это, когда Лёша не слышит — до сих пор ревнует.

— Оль, — говорит он, когда мы вливаемся в поток машин. — Какие у тебя планы на завтра?

— На завтра? — моргаю. — На завтра у меня операция в первой половине дня. Потом вроде ничего серьёзного. Бумажки. А что?

— В обед свободна?

— Хочешь предложить пообедать?

— Не совсем. — Он пропускает водителя впереди — тот проносится на жёлтый через перекрёсток. Повернувшись ко мне, улыбается и робко спрашивает: — Ты не хочешь подать заявление?

Конец