Глава 1. Возвращение балканского ветра

Есть мужчины, которых невозможно забыть, даже если очень хочется.

Мне казалось, за восемь лет я наконец научилась жить без Стефана Радича.

А потом в мою машину врезался черный внедорожник. Тогда я еще не знала, что спустя несколько секунд из покорёженной машины выйдет мой бывший муж.

Восемь лет — приличный срок. За это время я открыла агентство, закрыла ипотеку и научилась спать одна на кровати шириной два метра. Иногда мне кажется, что я справляюсь слишком хорошо. Строишь себе жизнь по чертежу, доводишь до идеала каждую деталь, а потом стоишь внутри и слушаешь, до чего в ней гулко.

Впрочем, сегодняшний день удался.

Лера роняет коробку с макетами прямо у лифта.

— Яна Андреевна, я сейчас всё соберу.

Она стоит на коленях среди распечаток, и у нее дрожат ресницы. Двадцать три года, первый крупный проект, ночь без сна. Знакомая история.

Я опускаюсь рядом на корточки — в юбке-карандаше зрелище так себе — и складываю листы по порядку.

— Выдохни. И покажи мне охряный вариант.

Она протягивает лист. Я смотрю.

— Его и покажем первым. Остальные положим для приличия.

Лера смотрит на меня так, будто я разрешила ей жить дальше. Она успокаивается. Это единственный управленческий фокус, который работает всегда: дать человеку доказательство его состоятельности ровно за минуту до того, как оно понадобится.

В десять в переговорной сидят шестеро из «Северного дома»: сеть отелей, четырнадцать регионов, бюджет с достойным количеством нулей. Их директор по маркетингу разглядывает охру.

— Слишком смело. Но черт с вами, Корсакова. Берем охру.

Подписываем.

В час дня Лера визжит в коридоре, за что получает выговор и премию — именно в таком порядке. В два курьер привозит букет от клиента: белый, размером с куст сирени, с открыткой «Спасибо». Ставлю его на ресепшен. Дома показывать некому, а здесь хоть люди порадуются.

К пяти появляется Матвей — ноутбук под мышкой, два стакана из кофейни на первом этаже.

— Американо. Без сахара, — он ставит стакан на угол моего стола. — Я отстоял очередь из четырех человек. Считай это подвигом.

— Считаю. Могу выдать грамоту.

— Выдай лучше пропуск в новый офис на постоянной основе. — Он разворачивает экран. — Сеть развел, шлюз поднял, доступы настроил. Осталось решить, кто получит права администратора.

— Ты, конечно.

— А я готовился уговаривать. У меня было три аргумента в мою пользу.

— Прибереги до корпоратива.

Он улыбается и смотрит на меня неотрывно. Матвей вообще слишком часто на меня смотрит. Пять лет назад я вытащила его из истории, где ему светил срок за чужую глупость, и с тех пор он всегда рядом.

— Кстати, — говорит он, закрывая ноутбук, — шестой этаж в нашем новом здании арендует подрядчик. «Радич Инвест», строительство.

Я давлюсь кофе, но тут же беру себя в руки. Фамилия распространенная. В Белграде их, наверное, по три на улицу. А тот Радич давно уехал и возвращаться не собирается.

— Понятно, — говорю я.

Перед выходом стою у зеркала, застегиваю пальто. На шее греется тонкая цепочка. Тяжелое кольцо висит напоминанием о крахе. Я сняла его восемь лет назад, но сохранила. Это память о моей слепоте. Память о дне, когда посторонняя женщина заняла мое место в нашей спальне. Каждое утро застегиваю этот замок. Каждый вечер обещаю себе выбросить.

Прячу золото под свитер, гашу свет.

Садовое стоит.

Восемь вечера, ноябрь, асфальт блестит от мокрого снега, и вся Москва одновременно решила поехать домой. Я двигаюсь метрами. Впереди — цепочка красных огней до самого горизонта, позади — то же самое в зеркале.

Звонит телефон. На экране «Мама».

— Яночка, ты за рулем? Тогда я коротко.

Мама говорит коротко минут двенадцать. Про соседку Валю, у которой протек потолок, про давление, про то, что в четверг она едет к тете Гале и вернется в воскресенье. Я слушаю и вставляю «угу» в нужных местах.

— Ты ела?

— Мам.

— Я же просто спрашиваю.

Мама у меня одна. В смысле — она единственный человек, который звонит мне без повода. Отец ушел, когда мне было девять. Друзья по прошлой жизни остались в прошлой жизни: их отсортировали в тот год очень аккуратно, и я до сих пор помню, кто перестал отвечать первым.

— У меня хорошая новость, — говорю. — Мы подписали «Северный дом».

— Это большой?

— Большой.

— Умница моя, — говорит мама, и в трубке слышно, как она улыбается. — Ты приезжай как-нибудь. Я борщ сварю.

Кладу трубку и включаю радио. Что-то слишком бодрое. Переключаю. Джаз. Переключаю. Женский голос поет на сербском, и я быстро переключаю канал. Тишина в салоне. Дворники ходят туда-сюда.

Пробка наконец трогается. Я сворачиваю на боковую, где всегда свободнее, и минут пять еду почти нормально, километров сорок в час, думая о том, что дома есть паста, вино и новая серия сериала, который я смотрю восьмую неделю.

Перекресток. Зеленый.

Я въезжаю.

Свет справа.

Фары.

Слишком близко.

Визг тормозов.

Удар.

Подушка выстреливает в лицо. Меня бросает вперед и тут же назад.

Машина замирает поперек полосы.

Тихо. Только гудит сигнализация где-то далеко и щелкает поворотник, который я так и не выключила.

Я дышу. Раз, два. Шевелю пальцами — работают. Шеей — больно, но работает. На языке кровь, губа разбита о подушку.

Открываю дверь и выхожу.

Правое крыло помято.

Вот ещё проблемы на мою голову. А ведь какой хороший был день.

Перед бампером стоит черный внедорожник, огромный, с московскими номерами и абсолютно целой мордой.

Закипаю от злости.

— Вы вообще на светофор смотрите? — говорю я, шагая к нему. — Или водите по принципу «еду как хочу»?

Водительская дверь открывается.

Черное пальто. Ботинки в снегу. Мужчина выходит и встает у капота, засунув одну руку в карман.

— Я вызываю ГАИ, — продолжаю я, роясь в сумке. — И страховую. И, честно говоря, мне интересно послушать, что вы им скажете, потому что…

Я поднимаю глаза.

Мир замирает, а потом рушится с треском.

Он стоит в трех шагах. Восемь лет добавили ему линию между бровями. Всё остальное по-прежнему. Рост, разворот плеч, привычка стоять чуть боком, будто мир обязан подстраиваться под угол его взгляда.

— Здравствуй, Яна, — говорит Стефан Радич.

В день развода я думала, что умерла. Но мёртвые не вздрагивают, услышав знакомый голос.