Глава 44.

* Богдан *

Я сижу в больничной палате, глядя в окно. Снаружи — серые здания, пустая парковка и облака, медленно плывущие по небу. Этот вид должен успокаивать, но внутри меня бушует буря. Мысли идут кругами, не давая покоя. Каждое воспоминание о Ларисе режет, как нож. Она не отвечает на мои сообщения, и я знаю почему. Последний раз, когда я слышал её голос, он был холодным, отстранённым. Это не та Лариса, которую я знал и любил. Или, может быть, я сам сделал ее такой?

Вокруг тихо. Тишина давит, напоминает мне о том злосчастном дне, когда я порвал с ней, оставив её одну в палате. Тогда я даже не задумался, каково ей было. Напротив, был уверен, что делаю то, что нужно. А сейчас… Сейчас эта уверенность кажется мне не просто ошибкой, а преступлением.

Её лицо перед глазами — осунувшееся, бледное, полное боли. Я не дал ей права высказаться, не дал времени оправиться. Просто озвучил своё решение и ушёл. Глядя на белые стены вокруг, я впервые по-настоящему осознаю, что она чувствовала. Беспомощность. Одиночество. Глухую боль. А теперь, когда всё повторяется, только со мной, я начинаю видеть картину её страданий гораздо отчётливее.

Телефон на тумбочке молчит. Я отправил ей несколько сообщений, пытался позвонить, но всё тщетно. Она игнорирует меня, и это убивает. Она вправе злиться, но я не могу не бояться. Лариса — это моё настоящее, мой шанс на будущее. И я теряю её. Время уходит. Драгоценное время, которое я мог бы потратить на то, чтобы доказать ей, что я изменился, что она для меня по-прежнему всё. Но вместо этого я лежу здесь, и чувствую, как она всё дальше уходит из моей жизни.

В груди сжимается. Дни, которые я провёл здесь, кажутся потерянными. Каждая минута, проведённая вдали от Ларисы, только добавляет отчаяния. Я боюсь, что она действительно остынет, что её чувства ко мне растворятся, как дым. Что однажды её холод станет не только внешним, но и внутренним.

Провожу рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки. Мне нужно что-то сделать. Время уходит, а я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока она решит, что я ей больше не нужен.

Дверь палаты приоткрывается, и я машинально поворачиваю голову. Ожидаю увидеть медсестру, но вместо этого в проёме стоит Леся. Светлый плащ, аккуратно убранные волосы, в руках небольшой пакет. Она выглядит непривычно спокойно, даже собранно. Что-то в её облике кажется странным, выбивающимся из привычного образа.

– Привет, – говорит она с лёгкой улыбкой, и её голос звучит ровно, без приторности или вызова, которые я привык слышать.

– Что ты здесь делаешь? – мой тон резкий, в голосе слышится раздражение, но она не реагирует.

– Зашла навестить, – отвечает она, входя и ставя пакет на тумбочку. – Узнала, что с тобой случилось, и решила, что будет правильно поддержать.

– Поддержать? – я фыркаю, но смех выходит глухим и сухим. – Леся, с каких это пор ты занимаешься поддержкой?

Она садится на стул, не отводя от меня взгляда. Её движения плавные, размеренные. Это сбивает с толку. Больше нет ни нервных жестов, ни привычной вспыльчивости.

– Я пришла извиниться, – начинает она, сцепив пальцы в замок. – За всё. За то, что разрушала твою жизнь. За то, что довела тебя до этого. Ты был прав: я многое сделала неправильно. Я не прошу у тебя ничего, кроме прощения. Хочу, чтобы ты хотя бы перестал меня ненавидеть.

Её слова звучат настолько неожиданно, что я на мгновение теряю дар речи. Это не та Леся, которая кричала, шантажировала, делала всё, чтобы оставить за собой последнее слово. Она говорит спокойно, и в её глазах вроде бы читается что-то похожее на искренность. Но я знаю Лесю. Искренность — не её черта.

– И что это значит? – говорю я, глядя на неё с недоверием. – Ты теперь собралась стать святой? Искупать грехи? Или это просто очередная тактика?

Олеся опускает взгляд, будто размышляет, как ответить.

– Нет, – отвечает она после паузы. – Я понимаю, что уже ничего не исправить. Но я хочу, чтобы ты хотя бы понял, что я действительно жалею. Мне очень плохо. После того, как всё вскрылось… Полиция, разбирательства… Богдан, мне казалось, что хуже уже быть не может. А потом стало ещё хуже. Я осталась совсем одна.

Молчу, не зная, что сказать. Внутри меня идёт борьба. Часть меня хочет просто выслушать её и оставить всё в прошлом. Но другая кричит, что это всё ложь, очередная попытка проникнуть в мою жизнь.

– Богдан, я любила тебя, – говорит она тихо, её голос дрожит. – По-настоящему. И, наверное, до сих пор люблю. У тебя сейчас никого нет. Ни Ларисы, ни сына. Они отвернулись от тебя, а я… я здесь. Я рядом. Всегда буду рядом.

Эти слова будто ножом режут. Она попадает в самую больную точку. Лариса действительно держит меня на расстоянии. Семён, хоть и переживает, но всё равно отдалён. И сейчас, когда Олеся говорит это, я не могу не почувствовать, как внутри что-то обрывается. Но я не могу позволить себе показать ей, что она задевает меня.

– Уходи, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Я не хочу это слышать.

Она не двигается. Её лицо остаётся спокойным, но в глазах читается какая-то странная смесь боли и упрямства.

– Ты можешь выгонять меня сколько угодно, Богдан, – говорит она тихо. – Но ты знаешь, что я права. Ты никому не нужен. А я… я здесь.

Она поднимается, поправляет плащ, берёт сумку и вытаскивает из нее связку дурацких апельсинов и ставит на тумбочку, а следом идет к двери. Но перед тем как выйти, вдруг оборачивается.

– Береги себя. И подумай. Если вдруг захочешь поговорить… ты знаешь мой номер.

Она уходит, оставляя за собой удушающее напряжение. Я остаюсь один, глядя на тёмный экран телефона, на эти апельсины, которые будто насмешка. Или все же жесткое напоминание о том, как когда-то я принес их же Ларисе.

Слова Олеси крутятся в голове, как заезженная пластинка.

«Ты никому не нужен. Я рядом».

Знаю, что не должен ей верить. Но эти слова, эта странная правда в них, которую я не могу игнорировать, продолжают пожирать меня изнутри.