Глава 7. Мой сын

Глава 7. Мой сын

Я не помню, как мы доехали.

Помню только, как Андрей отдал короткий приказ водителю, как машина резко сорвалась с места, как огни города потянулись за стеклом длинными мокрыми полосами. Я сидела на заднем сиденье, сжимая телефон обеими руками, и слушала дыхание Артема в трубке.

— Мам, ты едешь? — спросил он шепотом.

— Еду, малыш. Ты где?

— У Нины Павловны. Бабушка стоит в коридоре. Она сказала, что ты занята, а папа попросил меня привезти к нему.

Андрей повернул голову.

В салоне было темно, но я увидела его лицо. Не злость. Холод. Опасный, собранный, взрослый. Такой Андрей, которого я раньше видела только издалека, когда он разговаривал по телефону на службе и одним голосом мог заставить человека на другом конце провода забыть, как дышать.

— Передай трубку Нине Павловне, — сказала я.

Послышались шорохи, потом голос соседки. Взволнованный, но крепкий.

— Марина? Я никого никуда не пускаю. Ты меня знаешь. Тут женщина с водителем, документы какие-то показывает, говорит, что она бабушка ребенка и имеет право.

— Не открывайте.

— Да я что, дурочка? У меня цепочка на двери и сковородка в руке.

Я чуть не рассмеялась. От ужаса. От облегчения. От того, что Нина Павловна со своей сковородкой сейчас была надежнее всех мужчин с фамилиями, связями и дорогими машинами.

— Я через десять минут.

— Не спеши, но спеши, — сказала она и отключилась.

Я опустила телефон.

Андрей смотрел на меня.

— Она сказала, что я попросил привезти Артема? — спросил он.

— Да.

— Я убью ее.

— Свою мать?

— Если она тронет сына.

Слово «сына» снова резануло. Не потому что он сказал его неправильно. Потому что сказал слишком естественно. Будто оно уже встало на место в его жизни, а моя еще держалась за край стола и пыталась не рухнуть.

— Ты сейчас ничего не будешь делать на эмоциях, — сказала я.

— Марина…

— Нет. Это мой дом. Мой ребенок. Моя соседка. Ты войдешь туда только потому, что я разрешу. И если начнешь мериться властью с Галиной Сергеевной в подъезде, Артем запомнит именно это.

Он сжал челюсть. Я видела, как ему трудно проглотить ответ.

— Хорошо, — сказал он. — Как скажешь ты.

Вот это «как скажешь ты» ударило сильнее любого обещания.

Пять лет назад он решал за меня.

Сегодня он заставил себя остановиться.

Машина затормозила у моего дома так резко, что ремень впился в плечо. Пятиэтажка с облупившимся фасадом и желтыми окнами стояла во дворе между мокрыми тополями. У подъезда светил тусклый фонарь. Рядом чернел дорогой седан. У него стоял водитель в длинном пальто, а у входа — Галина Сергеевна.

Даже здесь она выглядела так, будто подъезд должен был извиниться за свою старую дверь, облезлую краску и запах кошачьего корма из подвала.

Я вышла первой.

Андрей за мной.

Галина Сергеевна повернулась. Увидев сына, она сразу выпрямилась.

— Андрей, наконец-то. Объясни этой женщине, что ребенок должен находиться в нормальных условиях, пока взрослые решают вопрос.

— Какой вопрос? — спросила я.

Она посмотрела на меня через плечо.

— Вопрос о месте мальчика в семье Лавровых.

Я подошла к ней ближе.

— Место моего сына рядом со мной. Всегда.

— Вы говорите как обиженная женщина, а не как мать.

Андрей шагнул вперед.

— Хватит.

— Нет, ты послушай, — Галина Сергеевна резко повернулась к нему. — Ты сейчас под впечатлением. Она пять лет держала ребенка от тебя. Ты видел ее работу, ее квартиру, ее круг общения? Ты понимаешь, что мальчик рос без твоей защиты?

— Он рос с матерью, — сказал Андрей.

— С женщиной, которая солгала тебе.

— С женщиной, которой солгали все мы.

Тишина во дворе стала плотной. Где-то хлопнула форточка. За спиной пискнул домофон, кто-то вышел из соседнего подъезда, увидел нас и быстро прошел мимо.

Галина Сергеевна прищурилась.

— Ты уже на ее стороне?

— Я на стороне сына.

— Тогда действуй как отец.

— Я и действую.

— Нет. Ты стоишь рядом с ней, как виноватый мальчик.

Андрей наклонился к ней. Голос стал ниже.

— Еще одно слово о Марине при ее доме — и ты уедешь отсюда без водителя. Пешком.

Она побледнела.

Я видела, что ей больно. Не из-за меня. Из-за того, что ее сын впервые поставил границу там, где раньше она входила без стука.

— Ты пожалеешь, — сказала она.

— Уже жалею. Что не сделал этого пять лет назад.

Он обошел ее и нажал кнопку домофона.

— Кто? — раздался голос Нины Павловны.

— Марина.

Замок щелкнул.

Я вошла в подъезд, не оглядываясь. На втором этаже пахло жареной картошкой, мокрой обувью и старым деревом. У двери Нины Павловны горел свет. Цепочка была наброшена, в щель сразу выглянул один глаз.

— Это ты?

— Я.

Цепочка звякнула.

Дверь распахнулась.

Артем бросился ко мне так, что я едва удержалась на ногах. Вцепился руками в пальто, уткнулся лицом мне в живот и затих. Не заплакал. Мой мальчик редко плакал при людях. Он весь уходил в напряжение, в тишину, в маленькие кулаки.

Я опустилась перед ним на колени прямо в коридоре.

— Я здесь.

— Она сказала, что ты меня отдашь.

У меня внутри всё вспыхнуло.

— Никогда.

— Правда?

— Смотри на меня. Никогда, Артем. Ни одному человеку.

Он кивнул, но пальцы не разжал.

Нина Павловна стояла в дверях с той самой сковородкой. В сером халате, шерстяных носках и с бигуди на висках она выглядела как человек, который пережил войну, коммуналку, перестройку и Галину Сергеевну переживет за двадцать минут.

— А это кто? — спросила она, глядя на Андрея.

Я медленно поднялась.

— Это Андрей.

— Тот самый?

В ее голосе было столько готовности ударить сковородкой, что Андрей, к его чести, не стал включать свое командирское лицо.

— Да, — сказал он. — Тот самый.

Нина Павловна оглядела его с головы до ног.

— Высокий.

— Нина Павловна, — выдохнула я.

— Что? Я оцениваю угрозу.

Артем вдруг повернулся к Андрею.

— Ты ее позвал?

— Нет, — ответил Андрей сразу.

— Она сказала, что ты хочешь меня забрать.

— Я хочу быть рядом с тобой. Забрать от мамы — нет.

Сын всмотрелся в него.

— А зачем она врала?

Андрей присел перед ним. Прямо в узком коридоре, рядом с ковриком, на котором стояли мои мокрые ботинки и тапочки Нины Павловны с помпонами.

— Потому что взрослые иногда думают, что имеют право решать за других. Это плохо.

— Ты тоже так делал?

— Делал.

— А сейчас?

— Учусь не делать.

Артем подумал.

— Мама сказала, что ты починишь самолет.

Андрей достал из внутреннего кармана пальто синий самолет. Крыло было на месте. Аккуратно приклеено, а поверх стыка стояла маленькая прозрачная заплатка.

— Проверишь?

Артем взял игрушку с осторожностью хирурга. Повернул, подергал крыло, прищурился.

— Держится.

— Я укрепил.

— Чем?

— Специальным клеем.

— У тебя есть специальный клей?

— Теперь есть.

— Ты купил?

— Да.

Артем посмотрел на него с новым интересом.

— Только ради самолета?

— Да.

Сын молчал несколько секунд, потом кивнул так серьезно, будто принял важное государственное решение.

— Тогда можно разговаривать.

У Андрея дрогнуло лицо.

Я отвернулась, потому что эта сцена делала со мной что-то опасное. Мягкое. Больное. Я могла выдержать его злость, его вину, его угрозы матери. Но вот это — его на коленях перед нашим сыном, с починенным самолетом и тихим голосом — выдерживать было труднее.

Снизу донесся стук каблуков.

Галина Сергеевна поднялась на площадку.

Нина Павловна сразу перехватила сковородку удобнее.

— Вам сюда нельзя, — сказала я.

— Я хочу поговорить с внуком.

Артем спрятался за мою руку.

Андрей поднялся.

— У тебя нет внука, пока ты не научишься уважать его мать.

— Ты лишаешь ребенка семьи из-за этой женщины?

— Эта женщина — его семья.

— Андрей…

— Уезжай.

— Я завтра подам заявление в юридический отдел. Ты потом сам будешь просить меня помочь.

— Подай, — сказал он. — И я подниму вопрос о подделке документов, перехвате письма и попытке вывезти ребенка из места пребывания без согласия матери.

Галина Сергеевна резко вдохнула.

— Ты пойдешь против собственной матери?

Андрей посмотрел на Артема.

Потом на меня.

— Я уже один раз не пошел против тебя. Этого хватило на всю жизнь.

Она стояла на лестничной площадке, прямая, дорогая, злая. А я впервые увидела в ней не страшную женщину, разрушившую мою жизнь, а человека, который начал проигрывать.

Не потому что у нее стало меньше денег.

Потому что рядом с ней наконец перестали молчать.

Галина Сергеевна ушла через минуту. Медленно. С достоинством. Но ушла.

Нина Павловна закрыла дверь, сняла цепочку, потом снова накинула. Посмотрела на Андрея.

— Чай будете?

— Спасибо, нет.

— Правильно. Вам сейчас лучше уйти, пока я добрая.

— Нина Павловна, — сказала я уже строже.

— А что? Пусть знает, что у ребенка есть охрана.

Андрей серьезно кивнул.

— Я понял.

Артем дернул меня за рукав.

— Мам, Андрей может зайти к нам? На пять минут. Я покажу ему, где самолет живет.

Я замерла.

Вот она, новая граница.

Не Андрей просил. Не я решала за сына.

Артем сам открыл дверь на маленький, осторожный сантиметр.

Я посмотрела на Андрея.

— Пять минут. В коридоре. Без разговоров со мной.

— Хорошо.

Мы поднялись на наш этаж.

Квартира встретила запахом яблочного пирога, который я пекла утром и забыла убрать со стола. В прихожей висела моя бежевая куртка, рядом — синяя куртка Артема с пришитым мною светоотражателем. На комоде стояла баночка с мелочью, квитанции, крем для рук и маленькая машинка без колеса.

Обычная жизнь.

Моя крепость.

Андрей вошел и сразу стал в ней слишком большим. Слишком чужим. Слишком родным. Снял обувь без напоминания, аккуратно поставил у двери, остался в темных носках на коврике с нарисованными звездами. Я заметила это глупое бытовое послушание и разозлилась на себя за то, что заметила.

Артем провел его к стеллажу в комнате.

— Вот тут самолеты. Тут машины. Тут динозавры. Этот злой, но он охраняет.

Андрей слушал так внимательно, будто ему показывали карту секретной операции.

Я стояла в дверях и не вмешивалась.

Пять минут растянулись.

Сын показывал рисунки. Потом коробку с камнями с моря. Потом медаль с утренника. Андрей ничего не трогал без разрешения. Спрашивал коротко, по делу. Артем отвечал все охотнее.

— А это что? — спросил Андрей.

Я увидела, как сын тянется к верхней полке.

Сердце дернулось.

— Артем, не надо.

Поздно.

Он достал красную коробку из-под печенья. Ту самую, которую я убирала повыше после каждого его дня рождения.

— Это для папы, — сказал он Андрею. — Мама говорила, что если когда-нибудь он найдется, я сам решу, отдавать или нет.

Андрей посмотрел на коробку.

Потом на меня.

Я стояла в дверях, и у меня внутри все падало.

— Артем, — сказал он тихо. — Можно?

Сын кивнул.

Андрей открыл крышку.

Внутри лежали рисунки.

Пять штук.

На каждом — кривые детские буквы, разные годы, разные карандаши.

Папе. Мне два. Папе. Мне три. Папе. Я уже большой. Папе. У меня выпал зуб. Папе. Я умею считать до ста.

Андрей взял верхний лист.

И впервые с момента нашей встречи я увидела, как у него дрогнули пальцы.