Глава 19

Жанна

Три дня. Семьдесят два часа. Каждое утро я просыпаюсь с тяжелым камнем на душе и засыпаю с той же горечью. Антон не звонит и не пишет. Я набираю его номер в сотый раз, но он не отвечает. И я просто слушаю безликие долгие гудки, что выворачивают душу наизнанку. Понимаю, что сыну нужно больше времени, чтобы смириться с новостью об отце, но я так хочу вернуть наши теплые, доверительные отношения. А от невозможности это сделать, хочется выть в голос.

Работа стала для меня спасением и пыткой одновременно. Нужно улыбаться детям, читать сказки веселым голосом, придумывать игры. А внутри — выжженная пустыня. Каждая улыбка дается с таким усилием, что к концу дня скулы ноют от напряжения.

И конечно, именно сейчас Ярослав решил стать моей второй тенью. Он появляется у школы без причины, забирает Мишу последним, находит поводы задержаться: то спросить про успехи сына, то предложить помочь донести сумку с пособиями. Я постоянно чувствую на себе его настойчивый, изучающий взгляд и стараюсь ускользнуть, стать невидимкой. Отвечаю односложно, смотрю в сторону, торопливо прощаюсь всякий раз, как мы сталкиваемся.

Вот и сегодня, забирая Мишу, он перекрывает мне путь к двери.

— Жанна, подожди секунду.

Сердце предательски ёкает. В руках у него не только рюкзак сына, но и конверт с бумагами. Что это? Очередной предлог?

— Извини, я тороплюсь. У меня планы, — быстро бормочу, пытаясь обойти его.

— Давай поужинаем на выходных, — произносит, не обращая внимания на мой отпор, но так тихо, чтобы Миша не услышал. — Вдвоем. Без детей, без воспоминаний. Просто как два взрослых и свободных человека. Соглашайся, Жанчик! — очаровательно улыбается, но я не в том состоянии, чтобы оценить порыв.

— Нет! — отрезаю громче и резче, чем хотелось. — Ярослав, нет. Спасибо, но я не могу.

Мне плохо. До тошноты, до головокружения. А его настойчивость, эта непробиваемая самоуверенность — давят на самую больную точку. Я чувствую себя абсолютно беззащитной перед ним. Раздавленной ссорой с сыном и этим нескончаемым давлением.

— Жанна, мы должны наконец-то поговорить. Сколько еще лет ты будешь бегать? — делает шаг навстречу, и близость становится невыносимой. Последней каплей в чаше моего отчаяния.

— Отстань от меня! — срываюсь и голос сдает, превращаясь в сдавленный шепот. — Пожалуйста, просто оставь меня в покое…

Слезы, которые я сдерживала весь день, подступают к глазам. Отворачиваюсь, пытаясь их скрыть. Но они льются сами — горячие и беспомощные, капая на пальто и мои руки.

Жду, что Ярослав психанет, скажет что-то колкое и уйдет. Но он только тяжело вздыхает. Кладет ладони на мои плечи, осторожно, едва касаясь. Я пытаюсь вырваться, слабо упираясь, но он не отпускает, а просто притягивает меня к себе. Утыкаюсь лицом в мягкую ткань его дорогого пальто, пахнущего морозом и парфюмом. И все. Сдерживаться больше нет сил.

Рыдаю беззвучно, обмякнув в руках Лаврова. Из-за предательства Игоря, с обидой на дочь, с ужасом перед страшными словами сына и из-за дурацкой, несправедливой жизни. Горечь выплескивается вместе со слезами. А Ярослав продолжает молчать и просто обнимает меня. Одна его рука лежит на моей спине, другая — на затылке, и от этой молчаливой поддержки плакать хочется вдвое сильней.

Не знаю, сколько это длится. Но слезы заканчиваются, сменяясь прерывистыми всхлипами. Я отстраняюсь, чувствуя себя опустошенной и нелепой, с размазанной тушью и распухшим лицом. Боже мой… я сорвалась в истерику на рабочем месте. И перед кем? Перед Лавровым и его сынишкой. Теперь мне не горько, а стыдно.

Ярослав окидывает меня взглядом, без тени насмешки или раздражения. А потом достает из кармана бумажный носовой платок и протягивает мне.

— Успокоилась? — спрашивает со странной интонацией в голосе.

Я столько лет не слышала ее, эту смесь заботы, тревоги и тепла. От этого забытого чувства защищенности снова щиплет в носу. Нет, хватит! Он не стал бы все эти годы хранить чувства ко мне. Нет и нет, полнейшая глупость. Просто дружеское сочувствие, не более.

Киваю и вытираю лицо. Стараюсь не смотреть Ярославу в глаза.

— Хорошо, — он берет мою руку в свою, уверенно, совсем как когда-то раньше. — Мы едем домой.

— Я не могу… — вяло отмахиваюсь, но он уже ведёт меня к выходу, а в ногах такая слабость, что сопротивляться бесполезно.

— А по дороге ты расскажешь мне, что случилось, Жанна. И больше никаких побегов.