Глава 7

Мне не нравилось это место. Больничный корпус, занимающий целый этаж огромного бизнес-центра, куда войти можно было только по специальному пропуску. Как будто попадаешь в засекреченную лабораторию, где дышать-то боязно, мало ли что-то повредишь ненароком.

В той областной больнице, где я работала, было иначе. Может, без свежего ремонта, с вечной нехваткой персонала и хамоватыми санитарками, с больными, пытающимися наплевать на рекомендации и вновь оказаться на койке — но там я чувствовала свою значимость. Нужность. Ощущала себя не просто какой-то там Дианой, а Доктором Ди. Единственной в своем роде.

Мы со Златоном шли по белоснежному коридору. Я нервно вертела в пальцах бейджик с ключ-доступом. Наблюдающий за Платоном врач докладывал обстановку.

— Жизненные показатели в норме. Дозировка медикаментов не изменялась. Вчера случился очередной скачок мозговой активности — но слишком незначительный, чтобы отследить, с чем он мог быть связан.

Я не зацепилась за слово “очередной” — знала уже, что изредка замершее сознание Платона будто бы пробуждается, но ненадолго. Приборы фиксировали изменения в коре головного мозга, но дальше фиксации зайти не удавалось. Причем связать эту активность с какими-то назначениями или препаратами не могли.

Она просто появлялась и исчезала спустя несколько секунд или минут.

— Ясно. — Златон мрачно кивнул.

Он был сегодня так хмур, будто только что похоронил родного человека. Даже не пытался спрятаться за маской язвительности — просто молчал, периодически задумчиво пожевывая щеку и морща лоб.

Отчего-то мне хотелось коснуться его подбородка ладонью. Невыносимое желание, граничащее с болезненным. Хотелось напомнить: я рядом, я попытаюсь помочь. Ты беспокоишься за Платона? Мы сделаем всё что в наших силах, не оставим его одного.

Но я не лезла и не давала обещаний, которые могла не выполнить. Не пыталась сблизиться. Хватит. После вчерашнего и так всю ночь провела как на иголках. Закрывала глаза, но уснуть не могла — слышала его голос. Чувствовала кожей его дыхание, горячее, почти обжигающее.

Нельзя поддаваться слабостям. Потом будет больнее. Этот человек не изменился, не стал лучше за последние годы. Для него любые отношения — лишь досадное недоразумение. Он не знает значения слов “верность” и “преданность”, зато прекрасно изучил слово “предательство”. Так сказать, во всех красках.

Когда изменял мне с той секретаршей, когда женился на ней…

Дверь открылась электронным ключом. Мы переступили порог палаты.

— Оставьте нас, — приказал Златон врачу. — Дальше — сами.

Хотя фактически медперсонал подчинялся Дитриху Адрону, а Злат был для них никем, но мужчина спорить с орком не стал. Кивнул и скрылся за дверью, напомнив только, что при нажатии на кнопку у кровати пациента он тотчас придет.

Мы остались внутри.

Это была не палата — миниатюрное футбольное поле. Личный туалет с душем и гидромассажной ванной, гостиная, панорамные окна, телевизор во всю стену. Зачем коматознику столько свободной площади? Зачем ему все эти блага цивилизации, которыми он всё равно не воспользуется?

В нашей больнице в одной палате могло лежать и шесть пациентов, и восемь — когда отделение было переполнено. Порою и коридоры забиты, и в любом свободном углу стояли каталки. А всё равно не вместить всех. Потому что мест не хватает, а финансов на расширение нет.

Я понимала желание братьев дать Платону самое лучшее, но почему-то, что в первый раз попав сюда, что во второй, думала только о других клиниках и о том, что в такой палате можно было разместить человек двадцать, да ещё и осталось бы.

— Злат, котеночек, кого ты опять притащил? — внезапно сверху донесся голосок с нотками театральности. — Что за баб постоянно водишь? Я устала их отваживать!

Я подняла взгляд и обнаружила Монику, сидящую на межкомнатной двери и строго взирающую на нас свысока.

Как бы объяснить, на кого походила спутница жизни Златона. Его фамильяр. Единственное существо, которому он хранил верность долгие годы.

Она была… хм… экстравагантна.

Во-первых, не совсем женщина. Точнее — совсем не женщина. Некрупная птица, хорошо если сантиметров двадцать-двадцать пять в высоту. Любовный союз голубя и степного сокола. Хвост её казался ощипанным, тощим. Только окраска и выделялась: пестрая, переливающаяся на солнечном свету. Необычная, но мышино-серая, если смотреть в тени.

Своими крыльями, строением похожими на крыло летучей мыши, она могла брать предметы, хвататься за ветки, да даже вцепиться в шею при желании. Крылья кончались полноценной лапкой, чем-то напоминающей крысиную.

Во-вторых, Моня имела дурной характер, чем очень гордилась. Едкая капризная особа, которая не терпела неуважения к себе.

Злат никогда не рассказывал, как они познакомились, словно стеснялся, а я не настаивала на подробностях.

— Ты не упади оттуда, шею свернешь, — хмуро посоветовал Злат.

— Спасибо за заботу, дорогой, постараюсь не упасть, — хихикнула Моня и элегантно спланировала орку на плечо.

Он даже не поморщился, хотя птичка была тяжелой.

— Ну здравствуй, Диана. — Моня сощурила круглые глаза, глядя на меня с неприкрытым неодобрением. — Что, опять пришла жизнь моему Златику портить, да? Учти, я тебе волосенки-то повыщипываю, если тронешь его. Если он, как в прошлый раз, будет…

— Моника! — внезапно грубо оборвал её Злат. — Замолкни. Расскажи лучше, как состояние Платона. Врач говорил о мозговой активности? Ты успела что-то заметить?

— Ты уж определись, замолкнуть мне или отчитаться, — нисколько не смутилась птица, но затем добавила серьезнее: — Я запомнила показатели приборов, когда это случилось.

— Он двигался? Может быть, шевельнулся или глаза открыл?

— Нет, ничего. Поверь, я бы заметила.

Я вздохнула, проходя вперед. До этого даже если я и пыталась кого-то заговорить, он всегда был в сознании. А тут получится ли вообще? Услышит ли меня Платон?

— Это ужасное место, — тем временем жаловалась Моника Златону. — Представляешь, тут уборщицами работают бесы! Тут! В самом сердце “Цербера”. Фу!

В ее голосе чувствовалось неприкрытое отвращение. Уж не знаю, какие счеты у Мони были с бесами, но явно те ей совершенно не нравились.

— Какая тебе разница, кто здесь работает? — осек её Злат. — Ты вообще то ли голубь, то ли крыса, то ли недоразумение. Уж не тебе персонал “Цербера” осуждать.

— Но-но. Попрошу. Во-первых, не крыса, а орлица. Во-вторых, я, по крайней мере, не хожу с гаденьким видом и не вынюхиваю чужие тайны. А бесы, сам знаешь, это делают, даже не задумываются! Пришла сегодня одна, якобы санузел почистить. А чего его чистить, он не используется! Короче, я протестую против таких работничков! Набрали по объявлению незнамо кого. Так и скажи Дитриху: я против.

— Угу, обязательно скажу. Теперь помолчи.

Мы подошли к Платону. Мужчина лежал на медицинской кушетке, подключенный ко всевозможным приборам. Тут были и человеческие — мониторы внутричерепного давления, кардиомонитор, ЭЭГ — и магические: всевозможные кристаллы, регистратор ауры, магический осциллограф. И еще куча-куча всего… Что-то едва слышно тарахтело, стукало с рваным интервалом, что-то издавало равномерные писки.

— Нам уйти? — тихо уточнил Злат. Во взгляде, который он бросал на Платона, была глухая черная тоска.

Я покачала головой. При попадании в чужое сознание всегда был риск уйти слишком глубоко и потерять дорогу назад. Лучше, чтобы кто-нибудь находился рядом.

— А это вообще безопасно — рядом с этой кисочкой-людоедочкой находиться? — Моня похлопала крыльями. — А то залезет и к тебе в голову, не только к Платону, и так уже в душу нагадила, так еще и…

— Моника! — От того, как рявкнул Злат, даже я втянула голову в плечи, а птичка и вовсе свалилась с плеча своего владельца.

— А я что? Я ж ничего. Я ж о тебе, дурак, беспокоюсь, — обиженно отозвалась птица, снова взмывая под потолок. — Кто, если не я?

Орк буквально побагровел, и я поспешила вмешаться.

— Я не могу зачаровать несколько людей сразу. Силы всегда имеют только один вектор направленности. Тут ведь не массовый гипноз. А перемещение части моего сознания в чужое. А в нескольких местах одновременно баюны быть не умеют.

— Бла-бла-бла… — Птичка закатила глаза и села на подоконник.

— Можешь размяться и полетать пока, — кисло улыбнулся ей орк, подходя к окну.

— Да я и тут могу полетать, и вообще, ветрено сегодня…

— Размяться и полетать, — повторил Злат с нажимом, распахивая окно.

Порыв воздуха на мгновение охватил всю комнату, смахнув бумаги со стоящего неподалеку стола.

— Ах какая прекрасная нынче погода, а не пойти ли мне полетать, — высоким голосом пробормотала птичка. А затем вдруг резко повернулась ко мне. — Смотри у меня. Обидишь его — глаза выклюю.

И выпорхнула с подоконника на улицу. Златон закрыл за ней створку.

— Не обращай внимания, она тоже беспокоится о Платоне, вот и несет всякую чушь, — он вымученно улыбнулся.

Я кивнула, не желая углубляться в подробности взаимоотношения хозяина и фамильяра. Хотя врожденное чувство справедливости так и жаждало рассказать птичке о том, что на самом деле произошло восемь лет назад. Судя по поведению Мони, Злат рассказал ей только то, что сам посчитал нужным. Свою версию. Где моя единственная ошибка была выставлена смертным грехом, а он — святым мучеником, которого я же самолично и толкнула на измену.

— Можешь начинать, — поторопил меня Злат. Я вздохнула и присела на табуретку рядом с Платоном. Было видно, что за ним ухаживали, длинные волосы были заботливо убраны в хвост, все чисто, аккуратно. Но он был средним братом из трех Адронов, и полностью седые волосы рядом с молодым, пусть и осунувшимся лицом выглядели дико. Из документов я знала, что это последствия ритуала, под который он попал.

Я осторожно коснулась лежащей поверх одеяла руки. С чего бы начать?

Нужно что-то отвлеченное, что точно не относится к самому ритуалу или к тому, что происходило с Платоном до этого.

Злат и Дитрих уже перепробовали много всего, чтобы вытащить брата, поэтому лучше не пытаться взять нахрапом.

В задумчивости повернулась к окну. Был виден кусочек соседнего здания и голубое небо. Где-то там летает Моня.

Моня!

Я сконцентрировалась, аккумулируя внутреннюю энергию, начала негромко щелкать пальцами, задавая нужный ритм, чтобы настроиться. Наклонилась, зашептала Платону прямо на ухо, в надежде, что он все-таки услышит.

— Я расскажу тебе историю о дружбе, — я уже не щёлкала, но в ушах все равно продолжили раздаваться равномерные монотонные звуки. — О преданной дружбе орка и маленькой птички…

Я мысленно потянулась к чужому сознанию, отрешаясь от всего остального. Палата вокруг начала терять очертания. Сейчас были только мы с Платоном и сказка, которую я рассказывала.

— Сколько бы испытаний ни выпадало на их долю, они всегда оставались вместе…

Я слышала собственный голос всё тише и тише. Еще немного, и моя история перейдет в его.

Перед внутренним взором вспыхнуло чужое воспоминание. Я все еще сидела на стуле, наклонившись над Платоном. Но одновременно с этим я была тут, рядом с мальчиком лет двенадцати, который подглядывал из-за двери.

Кабинет, похожий на школьный. Только везде кадки с цветами, клетки, аквариумы, какие-то коробки.

Мальчик на мгновение отстраняется, и я вижу надпись "Живой уголок". А затем слышу голос. Он звучит изнутри кабинета с живностью.

— Да не слушай ты их! Они идиоты и не понимают. Ты орел. Настоящий орел, а то, что другие пока этого не поняли, это их проблемы. Я назову тебя Молния! Будешь моей Молнией? Прямо как папина фирма! У него крутая фирма! Я бы хотел себе такую...

Мальчик, за которым я наблюдаю, просовывает в дверь голову. И тут же раздается крик.

— Платон! Какого фига ты тут делаешь?! Следил за мной?!

Платону ничего не остается, кроме как перестать прятаться и войти.

Внутри живой уголок оказался гораздо больше, чем я ожидала. Тут действительно было на что посмотреть. И рыбки, и морская свинка, волнистые попугайчики, хамелеон… Но тот, за кем наблюдал Платон, сидел в самом дальнем углу, у клетки с обычным сизым голубем.

Я узнала его с первого взгляда, хотя никогда не видела детских фотографий. Передо мной был Златон. Ненамного старше брата, судя по виду. Взлохмаченный, с синяком под глазом и в порванной футболке.

Мой Злат…

— Ты как умудрился синяк получить, уникум? — нравоучительно протянул Платон.

— Отец вчера антимагический браслет нацепил. За то, что я двойку по математике принес. Сказал, на сутки, — парень горестно взмахнул рукой.

— Ну так он теперь его еще неделю не снимет, — засмеялся брат.

— Без тебя знаю, — буркнул в ответ Злат и уселся на стул перед клеткой. — А я, может быть, вообще домой не пойду. Тут жить буду.

— Тебе не только в глаз дали, но еще и башкой приложили? В школе жить нельзя. Завхоз артефактом ее проверяет перед закрытием. Так что пошли скорее, там, наверное, уже машина за нами приехала.

— Не пойду.

Платон на это пожал плечами:

— Тогда я обернусь в боевую форму и отнесу тебя на руках. — Он гаденько улыбнулся. — На мне-то антимагического браслета нет. — Улыбка стала еще шире. — Ух, как долго потом все над тобой ржать будут…

Златон сердито вскинулся:

— Да как я уйду? Миха хочет к Моне в клетку кота посадить и посмотреть, как его сожрут!

— И дался тебе этот голубь. — Платон звонко шлепнул себя ладонью по лбу.

— Это не голубь, а орел!

Я сосредоточилась, отдаляя от себя это воспоминание, чтобы перейти в другое, связанное с ним. Судя по тому, как легко это получилось, Платон пока еще вообще не заметил моего присутствия в своем разуме.

Я была уверена, что если бы речь шла о недавних событиях, то так бы не вышло. Он бы сопротивлялся. Как сопротивлялся всему тому лечению, что проводили над ним в "Цербере" раньше.

Ярко вспыхнуло испуганное лицо Златона. Он стоял, вытянувшись по стойке смирно, все еще с синяком под глазом, а перед ним был отец.

Серп указывал на ботинок, на котором виднелось пятно птичьего помета.

— Объясни мне, сын, как это тут оказалось? — отец говорил мягко и негромко, но Злат все равно дрожал всем телом, словно стоял на промозглом ветру.

— С чего ты вообще решил, что я…

— Да так, птичка на хвосте принесла.

Платон наблюдает за этим из детской комнаты. И ему тоже страшно.

Я оттолкнулась, скользя дальше.

Зареванный Злат протягивает сидящему за столом брату птичье тельце со свернутой шеей.

— Это ты виноват! Это ты ему рассказал!

У Платона дрожит нижняя губа, он и сам вот-вот заплачет. Но все равно пытается твердо стоять на своем:

— Голубю не место в квартире. Тебе повезло, что мама с Дитом уехали к бабушке, а то еще бы и от мамы тебе досталось. Это же даже не породистый, обычный сизый голубь, которых тьма на улице…

— Это не голубь, а орел! — крикнул Злат, кажется, готовый броситься на брата с кулаками.

— Да тише ты, папа услышит, — шикнул на него Платон. — И вообще, если он тебе был так нужен, то ехал бы с ним сразу к бабе Рае. Она свою кошку уже сто лет держит.

— То есть я еще и виноват, да? — начал кипятиться Злат. — Из-за тебя отец убил Моню, а ты меня обвиняешь, что он мне был не нужен?! А если бы это твоей крысе отец голову отвернул, а?

Платон на это только закатил глаза.

— Да хоть бы и свернул. Это ж крыса. Она у меня и так для опытов.

И действительно, я замечаю на столе маленькую клетку с белой красноглазой крыской. Платон тянется к ней:

— Так, Моника, иди сюда...

— Ты что делаешь?

На лице Платона расплывается дьявольская улыбка, глаза блестят предвкушением:

— Есть идея.

Я снова оттолкнулась, уходя все дальше и дальше по времени. Используя образ Мони как маяк. Вот только стоило мне едва приблизиться к более-менее свежим воспоминаниям, как я почувствовала, что двигаться стало гораздо труднее.

Платон меня заметил.

Я шла куда-то вперед, пытаясь уцепиться за обрывки воспоминаний, но словно натыкалась на защитную стену. Моё тело вязло в непроглядной пустоте. Платон пытался вытолкнуть меня наружу — не физически, но всем своим сознанием, которое начинало сужаться вокруг меня, точно пытаясь поглотить, растворить в себе, как песчинку в бездонном океане. Схлопнуть, как незначительную мелочь, как блоху, просочившуюся в его голову. Если не выбросить вон, то уничтожить.

Я была сильнее, но специально позволила ему думать, что он способен меня испугать. Чуть ослабила напор. Изобразила неподдельный страх, мечась по глубинам его разума.

Он не должен чувствовать во мне угрозы. Не должен тратить на борьбу со мной энергию. Пусть думает, что я вот-вот сдамся и уйду.

Я — в сознании Платона. Не наоборот. Он может мешать мне, может блокировать память, но мой дар слишком редок, слишком ценен, чтобы меня можно было испугать чьим-то нежеланием.

Я не желаю тебе зла. Я не хочу причинить тебе боль. Мне нужно научиться разговаривать с тобой, чтобы отыскать способ тебя вернуть. Тебе есть что сказать? Неужели тебе нравится молчать, неужели тебе не хочется вырваться из этой палаты, не хочется встать на ноги?

Кажется, он начал успокаиваться…

Я представила ту самую палату и Платона, лежащего на больничной койке, кажущегося бледным, неживым. Восковой фигурой, подключенной к аппаратам.

— Неужели тебя это устраивает?.. Ты хочешь провести остаток жизни в таком состоянии?

Не знаю, увидел ли Платон образ, подкинутый мною, или просто прислушался к моим словам — но я смогла передвигаться так же свободно, как и прежде.

Смогла обмануть его, показаться не такой уж и опасной.

— Расскажи мне историю… — теперь я обращалась к Платону, пыталась ухватиться за обрывки его памяти. — Поведай мне о том, что дальше случилось с маленькой птичкой и её хозяином… расскажи мне эту сказку… что с ней произошло, скажи?..

Новая картинка, вначале нечеткая, стала проявляться перед глазами. Только вот воспоминание про маленького Златона исчезло. Я не видела убитого голубя или подростка-Платона с не по-детски колючим взглядом.

Что-то совсем другое.

…Я нахожусь посреди лаборатории. Да, наверное, это была лаборатория. Чертежи с записями мелким убористым почерком развешаны на стендах, стенах, лежат на столах. Повсюду расставлено оборудование. Вполне человеческое — вот, например, медицинская центрифуга и набор пробирок-вакутейнеров, — знакомое каждому медику. Анализаторы, амплификаторы, стерилизаторы. Но не только. Колбы, контейнеры с разноцветными жидкостями. Записи с пропорциями для изготовления магических препаратов.

К одному из чертежей прикреплен фотоснимок с очень уж знакомой птицей. Моника. Лапы-крылья, её выражение морды. Невозможно с кем-то перепутать.

Неужели я попала в это воспоминание, потому что в нем, как и в прошлом, фигурирует Моня?

Платон стоит у огромного рабочего стола и что-то пишет, быстро-быстро, теряя окончания слов. Он один, наверное, и способен разобраться в собственных заметках. Я их расшифровать толком не могу. Взгляд его сосредоточен, волосы спадают на глаза, но мужчина, кажется, не замечает этого. Он слишком увлечен своими мыслями.

— Нет, повторяюсь: я не возьмусь ещё раз ставить заслон между вашими сознаниями, — недовольно ворчит, зачеркивая какую-то мысль на листе бумаги. — Слишком опасно.

Только сейчас я вижу, что в его ухе наушник. Значит, он с кем-то разговаривает.

— Ал, ты же сам помнишь побочные действия. Головные боли, обильные носовые кровотечения. А мы даже не смогли толком проникнуть в вашу голову. Я понимаю, вы хотели попробовать. Прости, но нет. Ты и твои братья мне слишком дороги, чтобы я мог жертвовать вами ради науки.

Я вновь заглядываю ему за плечо. На листке с трудом можно прочесть “Эксперименты с объединенными сознаниями. Статус: в архив”.

— Можно? — позади меня доносится стук.

Мы с Платоном оборачиваемся одновременно. В дверной проем заглядывает девушка.

— Заходи, — кивает Платон и добавляет тому, с кем общался по телефону: — Поговорим позднее.

Я пытаюсь разглядеть её лицо, но оно размыто. Почему-то вместо него воспоминания подкидывают образ Медузы Горгоны. Её волосы — живые змеи — шевелятся, темно-карие глаза полны надежды. Она не похожа на ту жуткую Медузу, которую мы видели на контейнере. Наоборот, лицо миловидное, симпатичное, хоть и волосы-змеи шипят, словно пытаясь укрыть собой хозяйку.

— Я слышала, ты набираешь фокус-группу для нового исследования. — Девушка мнется на пороге. — Могу ли я поучаствовать? Я полностью удовлетворяю параметрам, которые ты затребовал, — быстро-быстро убеждает она, словно боится, что её перебьют. — Меня предварительно одобрили, но сказали обязательно запросить твое письменное согласие. Сам понимаешь, конфликт интересов, всё такое. Всё же я работаю на тебя, мне нельзя просто взять и стать твоей испытуемой.

— Адалин, послушай, — взгляд Платона абсолютно безразличен. — Я благодарен за предложение, но от тебя гораздо больше пользы как от работника. Давай каждый будет заниматься своим делом? Если тебя подкупила сумма вознаграждения испытуемым, то…

— Я согласилась не ради денег! Мне интересно… интересно принять участие в чем-то, что сделано тобой. Что мешает тебе просто проверить, подхожу ли я? — голосок девушки наполняется легкой паникой, кажется, для нее очень важно получить эту возможность. — Я прошла первичные тесты и получила положительный результат. Вдруг я — именно тот человек, который тебе нужен?! Вот, смотри, я не вру. Они дали мне это в качества доказательства, что я гожусь.

Она протягивает бейджик, и я бегло цепляю то, что на нем написано, не задумываясь пока над содержимым.

— Ладно, мы попробуем, — сквозь зубы произносит Платон. — Но при одном условии: если ты не подойдешь для фокус-группы, то уволишься по собственному желанию. Я не намерен терпеть возле себя людей, лезущих не в свои дела. Согласна?

Девушка на секунду замирает. Губы её начинают трястись.

— Да, я согласна на всё…

Я подхожу ближе к столу с записями, пытаясь рассмотреть их подробнее. И тут…

Воспоминание оборвалось так резко, что меня выкинуло из сознания Платона, точно выбросило штормовой волной на берег. Я даже не сразу смогла отдышаться. Закашлялась, глотая воздух так, будто легкие переполнены водой.

— Ты в порядке? — Златон смотрел на меня с вполне настоящим опасением. — Принести попить?

— Нет, спасибо, всё хорошо. Пожалуйста, дай бумагу и ручку, я запишу некоторые детали.

Платон понял, что его одурачили. Почувствовал меня и вытолкнул наружу, потратив, должно быть, весь запас сил.

Ладно, это не так страшно. Я оставила повсюду свои метки. Незримые, они пронизывали теперь его воспоминания. Платон может думать, что избавился от меня — но я зайду по этим меткам, и он меня не заметит.

Правда, я по-прежнему не понимаю, что именно искать. Как заставить его выйти из комы.

Отдохну — и подумаю над этим.

Куча мыслей роилась в голове, и я цеплялась за них, пытаясь систематизировать, ухватить суть и зафиксировать её, пока та не забылась. Я строчила в блокноте всякие мелочи, может, и незначительные. Но если в воспоминаниях Платона они появлялись — мне казалось важным их не забыть.

Всё-таки память — не кинопленка, её не перемотаешь в нужное место.

Златон молчал, лишь пристально смотрел мне через плечо.

— Платон помог тебе спасти Моню? — спросила я его, сделав основные пометки и начав в них разбираться. — После того как твой отец убил её?

— Не её. Он убил обычного голубя. Уже потом Платон превратил того в Моню, — запнулся орк. — Но откуда ты…

— Он мне показал, — кивнула на Платона и коротенько рассказала историю из детства Златона, доказывая, что всё видела. — Из-за того, что Моня постоянно с Платоном, он слышит её голос. Её образ должен быть ему ближе всего. Я специально выбрала её и рассказала байку о вашей дружбе. Это воспоминание лежало на поверхности, потому я его и увидела.

— Тебе точно не привиделось? Мало ли нахватала каких-то общих картинок, и всё, — Злат как будто не хотел верить, что я могла заглянуть в его прошлое.

— Мне не привиделось. Не забывай, я всегда пойму, если памятью пытаются манипулировать, — постучала себя по виску, намекая на дар баюна. — Платон даже не чувствовал меня в тот момент.

— Ладно, ты права. Всё так и было, — Златон поморщился. — Я… я не мог позволить, чтобы эта глупая птица погибла по моей вине. Пришлось просить помощи у Платона. Он в то время проводил опыты на животных, умерщвлял ненадолго и после оживлял. Смотрел, в общем, на пределы возможностей мозга. Всё мечтал подсадить им разум живых существ, но сам пока не решался. Это занятие было очень опасное. Вот и скрестил Моню с крысой. Впервые попробовал на практике объединить разум, живое и мертвое. Повезло, что отец только-только свернул ей шею… иначе бы не успели. Говорящего голубя он оставить разрешил. А эта дурында мне благодарна за что-то. Говорю: проваливай отсюда, живи своей жизнью. А она ни в какую, таскается за мной.

— Ничего себе… — Я восхищенно присвистнула. — Платону же лет двенадцать было. И он провернул такой удачный эксперимент?!

— Да если бы, — слабая улыбка появилась на губах орка. — Если бы опыт был удачным, Платон бы обзавелся армией из разумных зверей. Всё не так гладко прошло. Во время ритуала брат чуть не потерял способность принимать боевую форму. По нему слишком сильно ударило откатом. Он в больнице потом еще несколько месяцев лежал, под постоянным наблюдением докторов. Едва шевелился, выглядел как живой труп. Колдовать ему запретили на полгода — потому что любая магия могла полностью его истощить. Совсем. С концами. Как ты понимаешь, за Платона отец сильнее испугался, чем за меня. Я-то всего лишь чуть не сдох из-за антимагического браслета, — он хмыкнул, — а вот единственный достойный сын, как он говорил, мог опуститься до уровня человека. Ты ж понимаешь, мертвый сын куда лучше, чем сын, переставший быть орком.

Я поморщилась. Философия Серпа Адрона была мне непонятна и противна.

— Короче, нам сильно повезло. — Златон тяжело вздохнул. — Отец нас обоих потом хорошенько выпорол, чтоб впредь подобным не занимались. Мама ему ни слова не сказала, только смотрела на нас осуждающе и головой качала. До сих пор этот её взгляд помню. Да мы и не собирались повторять такое. Мы же не самоубийцы. Так что Моня — уникальная.

Злат рассказывал пусть и без особых эмоций, но чувствовалось его небезразличие, на секунду перед моим взором вновь встал тот насупленный мальчишка из прошлого.

Я всегда знала, что он с Моникой близок, что у них есть какое-то прошлое. Но никогда не задумывалась, какое именно.

Кажется, Моня была для Злата едва ли не единственным другом, не считая братьев. А он сам — её спасителем. Тем, кто чуть не погиб, но сохранил ей жизнь.

— Что ещё ты увидела? — перевел он тему, не позволив мне ничего сказать по поводу своего детства.

Я рассказала про странный образ девушки в лаборатории.

Кто она такая, и почему в мыслях Платона её образ мешается с ликом Горгоны? То, что она выглядела иначе, не вызывало у меня сомнений. Лицо было подернуто дымкой, словно Платон… не знаю, пытался забыть его? Специально не хотел вспоминать? Или ассоциировал эту девушку именно с Медузой?

Почему меня занесло именно в этот кусочек прошлого? Он имеет какой-то особый смысл? Довлеет над Платоном? Или это связано с Моней, фото которой я увидела на одном из чертежей? Возможно, эти воспоминания чем-то связаны?

Здесь явно что-то не так.

— Хм. — Злат почесал переносицу. — Платон постоянно проводил эксперименты, разрешенные и не очень. Я в его дела особо не лез, но не удивлюсь, что он собирал добровольцев для чего-нибудь. Интересно только, что это за девица и почему он вспомнил именно про нее.

— Я задаю те же самые вопросы. Там был бейджик. Смотри, я записала всё, что запомнила.

Злат вчитался в текст, покачал головой, мол, не знаю, что это за место. Что ж, придется выяснить.

— Будешь пытаться сегодня еще раз? — спросил он глухо.

Я посмотрела на Платона и покачала головой.

— Нет, нам обоим нужно отдохнуть.

Можно попробовать, но мой дар не бесконечен. Я и так выжала максимум из этой встречи. Много больше, чем рассчитывала изначально. Да и Платону тяжело, я уверена. Гулять по чужому сознанию — не самое увеселительное занятие для обеих сторон.

Меня вот до сих пор шатает как нетрезвую. А что будет дальше?

Теперь, когда Платон знает про мое вмешательство в его разум и понимает, что так просто я не уйду, он вполне может начать сопротивляться. Значит, придется тратить гораздо больше сил, чтобы всё делать быстро и аккуратно.

— Я знаю одного человека, девушку. Она умеет усиливать чужие магические способности. Давай пригласим её, чтобы тебе проще работалось.

— Не нужно ничего усиливать, — мягко покачала головой. — Тебе нужен лом или скальпель? Я работаю с той скоростью и силой, с которой могу. Если ты хочешь чего-то другого — найди нового специалиста.

— Спасибо, обойдусь. — Злата явно не устроил мой ответ.

Он отошел к окну и слишком уж пристально стал вглядываться вдаль.

Но что я могла сделать? Пожертвовать своим здоровьем и здоровьем Платона из-за того, что один нетерпеливый орк не может выдержать несколько дней перерыва между попытками?

— Это в любом случае прогресс. Другие специалисты так и не смогли подтвердить, что память Платона жива и его мозг не погиб от вмешательства отца. А у нас всё получилось с первой же попытки, — попыталась я его успокоить, встала за спиной. — Смотри, он даже помнит ваше детство.

— Угу, помнит. И показывает тебе. Этот факт меня тоже не устраивает. — Златон дернул плечом. — Не люблю, когда кто-то подсматривает за чужими жизнями.

Он отчетливо напоминал мне мальчугана, которого нужно пожалеть. Пригреть. Успокоить. Злат недолюбливал свою юность, всячески избегал разговоров про нее. Ему не нравилась собственная слабость. А в детстве он был слаб и зависим.

— Не переживай, я ведь врач. Бесполое существо. Относись ко мне как к психотерапевту. Я всё впитаю и систематизирую, но не вынесу за пределы этой палаты.

— Мне достаточно того, что ты сама можешь увидеть что-то лишнее. Сегодня он показал тебе спасение Мони, а что завтра? Как мы купаемся по малолетству голышом с братьями?

— Ой, поверь, вот это меня точно не удивит, — прыснула. — Как будто у твоих братьев там что-то уникальное, отличное от остальных моих пациентов. Конкретно про тебя вообще говорить нечего — мы вроде как были женаты.

Я специально сказала “вроде как”, пытаясь добавить иронии. Понятно же, что женаты мы были абсолютно точно, и наш брак, хоть и короткий, был полон и любви, и страсти, и обоюдного желания.

Злат стал моим первым во всех смыслах слова, и, наверное, я благодарила Вселенную за то, что однажды на моем пути попался именно он. Заботливый и нежный, ласковый, умеющий направить, подсказать. До него я даже целоваться толком не умела.

Он всему научил меня сам…

Да, мы расстались плохо — и за этот фортель я Вселенную ненавидела. Но всё, что случилось до разрыва, мне нравилось. Оно было неподдельным, сильным, искренним.

— Кстати, про твоих пациентов. — Златон повернулся, в глазах его горело недоброе пламя, и брови сошлись на переносице. — Мне не нравится, что ты тратишь время и силы на свою клинику. Пока между нами заключен договор, ты должна помогать исключительно моему брату.

Ну началось…

Кто-то явно нарывался на конфликт. Только вот перед орком стояла не маленькая испуганная девочка, а взрослая состоявшаяся личность. Меня словами “ты должна” не возьмешь.

— Хм, не помню такого условия. Оно нигде не прописано, значит, его нет. К тому же чем моя работа мешает Платону? В больнице я не трачу никаких своих резервов.

— Кроме времени, — съязвил мужчина. — Например, по четыре часа на дорогу туда-обратно. А что, не так, что ли? Ты только сегодня с утра просила тебя отвезти домой.

— Мне нужно было забрать обувь и кое-какие вещи. Я же не могу взять с собой сразу всю квартиру. Не хочешь — не вези. Доеду на электричке.

— Глупостей не говори. Отвезу после того, как заскочим в офис. Я не про сегодня. Я вообще.

Мы вышли из основной части палаты, переместились в гостиную. Наверное, Златон не хотел, чтобы Платон “слышал” наш скандал — хотя очень сомневаюсь, что он вообще мог что-то услышать, находясь в коме.

— Ну извини. Можешь переехать в мой город, тогда до работы я дойду пешком и за десять минут. Или оставь меня дома, а сам живи в столице. В чем проблема?

Если честно, последний вариант мне самой не нравился. Несмотря на приставленных телохранителей, я опасалась ходить по улицам одна. Не было уверенности, что Виктор не просчитал всё на три хода вперед и не организовал какую-нибудь западню.

А вот Злат вселял спокойствие. За его широкой — во всех смыслах слова — спиной было не так страшно.

Орк поджал губы и выплюнул:

— Нет. Я не перееду в твою дыру и не брошу тебя там одну.

— Тогда о чем мы вообще спорим?

— Да как ты не понимаешь?! — он психанул, саданул кулаком по стене; ударил вполсилы, поэтому стена не пострадала. — Мне не нравится твоя работа. Мне не нравятся непонятные мужики, которые ошиваются вокруг тебя. Мне не нравится, что моя жена, — он даже не добавил слово “бывшая”, — кого-то там рассматривает! Если ты уволишься, я смогу тебя обеспечить! Но я не хочу каждое утро возить тебя в это забытое всеми место.

А, значит, ревнует. Интересно как…

Не поздновато ли ты очухался, милый?

Что-либо не нравиться тебе могло восемь лет назад. А сейчас смирись с обстоятельствами и не проявляй характер.

— Так бы сразу и сказал, — криво усмехнулась я. — А не обманывал про Платона, которому я не уделяю достаточно внимания. Слушай, предложение, конечно, заманчивое, — мой голос похолодел; я всем видом давала понять, что не намерена соглашаться, — но мы с тобой разбежимся через месяц-другой, как только разберемся с моим несостоявшимся мужем и твоим братом. Что я буду делать дальше, по твоему мнению? Где найду работу, чем ты прикажешь мне питаться? Тебе легко сейчас включать альфа-самца и говорить, что я должна срочно уйти. Только вот наступит завтра, и ты опять свалишь в закат.

Мне кажется, он и сам понял, что сказанул лишнего. Взгляд Злата потяжелел, пальцы сжались и тотчас бессильно разжались.

— А если… если завтра не наступит? Если я никуда не денусь? — внезапно спросил он, подгребая меня под себя.