18. Энджи

— Что ты здесь делаешь? — мы произносим это хором. Были бы школьниками — я бы непременно ткнула его пальцем в плечо и потребовала свою конфету по праву первой поймавшей это чудное мгновенье. Ну, или хотя бы будь мы друзьями.

А мы сейчас уставляемся друг на друга с равной степенью удивления. Мое, так не кстати, сдобрено еще и тревогой.

Это — неудачная встреча. Наверное, стоило подумать о другой консультации, раз уж Юля ходит в эту, но именно эта поликлиника ближе всех к моему дому. Для того, чтобы попасть в другую, нужно было сделать порядочный крюк по пути на работу.

Сколько ненужных мне вопросов Ольшанский может мне сейчас задать…

— Я здесь жду, — кратко роняет Ник, пристально глядя на меня, а я — осторожно берусь за край своей справки и тяну её к себе. Неожиданно — оказывается, что Ник еще не ослабил хватку и чтобы получить свое направление, мне, возможно, придется разодрать его напополам.

К этому я не совсем готова…

— Юлю? — стараюсь спрашивать спокойно, не выдавая тревоги и осторожно пытаясь увести разговор в другую сторону.

— Другой невесты я еще не завел.

Спокойная улыбка, легкая ирония в тоне. Да уж, вот ему точно нечего скрывать, а у меня — ужасно потные ладони.

И честно говоря, когда мы с ним играли в покер — я слишком часто проигрывала…

Один из немногих мужчин, способных разглядеть ложь в моих глазах. Я даже почти не испытываю боли от одного только слова «невеста» из его уст. Почти…

— Извини, я спешу. Ты не мог бы?… — я снова тяну к себе бумажку направления, и Ник, зачем-то выждав пару секунд, просверлив во мне сквозную дырку изучающим взглядом, разжимает пальцы. Наконец-то…

Мой рывок в сторону автобусной остановки заканчивается провалом. Меня ловят за локоть, не дав пройти и шага.

— Ты не ответила, Эндж, — ровно напоминает Ник, и его взгляд становится твердым и пристальным, — что ты здесь делаешь?

Ох, черт.

Соберись, Анжела! Соберись из этого вялого растерянного киселька и начни вдохновенно врать. Главное — делай это убедительно.

— Ох, извините, Николай Андреевич, — я изображаю покаянную улыбку, — вылетело из головы. Я здесь состою на учете. Что вас так удивляет?

Он формулирует ответ не сразу. Явно пропускает мой ответ сквозь мысли, разглядывая его со всех сторон.

— Ничего… — и не успевает мой мозг испустить облегченный вздох, как Ник продолжает эту свою мысль, — только разве ты не должна сейчас наблюдаться в той клинике, в которой делала ЭКО?

Черт возьми, Ольшанский, почему ты вообще сейчас настолько дотошен?

Зачем ты задаешь такие меткие, такие каверзные вопросы, на которые мне приходится в спешном порядке сочинять удобоваримые ответы.

— Каждый дополнительный осмотр после успешного оплодотворения оплачивается отдельно. У меня не хватило денег.

Морщинка, наметившаяся на лбу Ника, не разглаживается, но хотя бы перестает углубляться. Что ж, хорошо, значит, объяснение более-менее годное.

Молодец, Анжелочка, ставим плюсик в табеле, импровизация вышла успешной.

— Мне пора, — я снова порываюсь уйти, но мужские пальцы на моем локте не ослабляют хватки.

— Подожди, Эндж.

— Я опоздаю на нужный мне автобус. А я брала всего полдня отгула сегодня.

— Мы едем в клуб после приема. Можем тебя подвезти.

— Нет!

— Почему нет? — вопреки моему категоричному ответу Ник шагает ближе ко мне, и в его таких спокойных обычно глазах будто вспыхивают гневные огни. — Так хочется опоздать на работу, Эндж?

— А тебе так хочется вытереть об меня ноги? — шиплю ему в лицо, подаваясь вперед. — Так хочется снова при мне миловаться со своей принцессой и обсуждать ваше долго и счастливо? Увольте, Николай Андреевич, я на это любоваться не подписывалась. Делайте это без сторонних наблюдателей.

Это первый раз, когда я позволяю себе прямо рубануть по тысяче не озвученных слов между мной и Ником своей откровенностью.

Мне плевать, что ему плевать на мои чувства.

Я просто не хочу находиться с ними рядом. Не хочу чувствовать себя третьим углом. Мне и так неудобно даже проходить мимо медпункта.

— На флирт с Тимирязевым ты тоже не подписывалась, кстати, но почему-то позволяешь ему иметь место, да еще и в рабочее время, — цедит Ник уж совершенно неожиданное, — он уже третий день ходит довольнющий, потому что ты не отправляешь ему обратно его цветы.

— Не отправляю, — я пожимаю плечами, — и это не ваше дело, Николай Андреевич. Тем более, что получать цветы от владельца клуба трудовым договором никак не запрещено.

Дело на самом деле не в цветах. А в том, что к каждому букету прилагается коробочка из ресторана, с куском ароматной, хорошо прожаренной говядины. Их приносит один и тот же курьер. И если бы это были только цветы — я бы, конечно, отправила их обратно Артему Валерьевичу. Отдавать же свеженький стейк — выше моих сил. Возвращать половину подарка — как-то некомильфо.

— Это противоречит деловой этике.

— Спать с подчиненной тоже противоречит. Ты — спишь.

Мы смотрим друг на друга, и это, кажется, первый раз, когда от взаимного недовольства друг другом воздух между нами начинает медленно закипать.

Господи, да что тебе нужно, Ольшанский? Ничего я от тебя не хочу, только покоя, почему же именно сейчас ты мне его дать не можешь?

И конечно, вишенкой на торте этой неприятной ситуации служит веселое цоканье по бетонным ступенькам легких босоножек.

То, как вздрагивает Ник, то, как быстро он поворачивает голову в сторону входных дверей учреждения, говорит мне только об одном…

Тайфун «Юля» покинул здание.

А Ольшанский все еще держит мой чертов локоть.

Почему у меня такое ощущение, что мы пойманы на месте преступления? Синдром любовницы?

— Ой, привет, Анжела, какая встреча!

Разумеется, эта принцесса не могла не обрадоваться нашей чертовой встрече. Я помню, как Крис зеленела при одном только появлении Вики, рядом с вожделееемым моей бывшей подружкой Ярославом Олеговичем. Хотя, какое появление, даже просто поминая Вику словом — многим количеством недобрых слов, Крис походила на гарпию, только что кислотной слюной не брызгала. И это ведь при том, что Ярослав не был даже её единственным вариантом, как потом вылезло…

Нет. Юля ни за что не опустится до пустяшной ревности.

И правильно, ведь в случае меня и Ника ревновать просто не к чему.

Даже наша с ним ночь — событие из ряда парада планет. Иногда и параллельные прямые пересекаются.

Правда, любому человеку со стороны очевидно, насколько мы с ним невозможны.

И это до крови больно, но я точно знаю, что не буду обращать на эту часть моей души внимания. Некоторые чувства нужно просто ампутировать и жить дальше.

— Привет, — устало произношу я, поворачивая к Юле лицо, — и пока. Я уже убегаю, иначе я опоздаю на автобус, на работу, и вообще по жизни.

— Погоди, погоди, — Юля встревоженно морщит лобик, — а зачем тебе куда-то бежать? Поехали с нами в клуб! И быстрее, и комфортнее.

— Вот и я ей говорю об этом.

Боже, Ольшанский, как я тебя ненавижу сейчас!

Ведь ты все знаешь. Я все тебе сказала. И ты продолжаешь прокручивать в моем сердце нож, ожидая, видимо, что он с той стороны моей спины выйдет.

Как мне может быть комфортнее в вашей гребаной компании?

— Давай в машину, — не терпящим возражений тоном роняет Ник и, не выпуская моего локтя из своих пальцев, тянет в нужную сторону.

Вот чего, спрашивается, вообще добиваешься? Это проверка на вшивость, как я вынесу денечек в вашей компании, и не подговорю ли завтра конюха Ильшата двинуть твоей принцессе по голове, чтобы устранить её со своего пути?

Когда он просто ухлестывал за Викой, было как-то проще. И меньше вопросов.

А Ник останавливается у багажника своей машины, открывает его, бросает на меня непреклонный взгляд.

— Сумку кидай, у меня на заднем сиденье документы и лекарства для конюшни.

— Так может, мне не мешать вашим лекарствам, Николай Адреевич? — улыбаюсь я улыбкой вежливой дряни. — Мне вправду удобнее на автобусе. Я совершенно не хочу…

— Ты едешь с нами. Это не обсуждается, — глаза Ника сужаются, и я прям четко вижу, что его бесит этот разговор. Что ж, хорошо. Хоть что-то у нас с ним взаимно.

Субординация. Этикет.

Все, что прячет истинную причину моего сопротивления этой идиотской идее. Они же не дают мне взорваться и, показав средний палец Ольшанскому и ему невесте, уйти на остановку.

В конце концов, я не хочу, чтобы Юля поняла, почему я не хочу с ними ехать на самом деле. Я не хочу, чтобы она тоже была в курсе моих чувств.

Как я успела понять — сладкую парочку из директора и клубной медсестры очень любят сотрудники Артемиса. Юля для них — местная Золушка. А я… Понятно, кем я буду, да? Стервой, дрянью, разлучницей.

Это в прошлом, я больше не хочу возвращаться к этой роли.

Черт с ними.

Сумку я швыряю в багажник. Зябко ежусь и уставляюсь в глаза Ольшанскому.

Ненавижу тебя, Ник. Не-на-ви-жу!

Кажется, он это понимает. И, по всей видимости, это его устраивает.

Ну, что ж…

По всей видимости, его предложение работы для меня — это все, что он был согласен изменить в наших отношениях.

И судя по всему, по этому жестокому стремлению сделать мне побольнее — ему на это пришлось себя долго уговаривать.

С места я не двигаюсь — до меня запоздало доходит, что я не хочу оставлять сумку со своими документами наедине с Ольшанским. А ну как хоть еще одна справка оттуда выпадет? И он в нее заглянет и увидит реальный срок моей беременности.

Дожили! Раньше отцы от беременных девочек бегали и недели считали, доказывая, что их отцовство — еще не факт, а тут я — боюсь, что Ольшанский зацепится за мои недели.

Ну, за гинекологию-то зацепился…

— Мы едем сегодня или завтра? — ехидно уточняю я, изучая почему-то замершего в какой-то своей прострации Ника скептическим взглядом. Он моргает, приходит в себя и давит ладонью на крышку багажника.

— Не закрывай, — Юля подныривает сбоку и тянется к широкой спортивной сумке, заброшенной в дальний угол багажника, — я возьму толстовку. Замерзла. Садитесь пока, я быстро…

Сесть в машину одновременно с Ольшанским — это меня устраивает. Юле мои справки не за чем.

Девушка Ника копается в багажнике минут пять — видимо, толстовка оказывается на самом дне сумки, потом в приподнятом настроении падает на кресло сбоку от водителя.

— Ну что, поехали? — она так по-свойски касается локтя Ника, что я прям сразу начинаю ощущать, что это будет очень долгая поездка.

Надеюсь, Ник сейчас не вспомнит, что тоже что-то забыл в багажнике? Хотя там кроме моей сумки и сумки с Юлиной одеждой и нет ничего. Ну, только обычная для водителя канистра с водой.

Но если вдруг он таки соберется — что мне делать? Притворяться, что у них ароматизатор в машине бесячий?

Так ведь его как назло нет!

На мое счастье, Ник просто заводит машину.

Господи, дожить бы до конца этой проклятой поездки!

19. Энджи

Надеюсь, ты доволен, Ольшанский.

Если это была прививка от моих чувств к тебе — да, получилось прекрасно.

Удивительно, но сейчас я ненавижу не его партнершу, как это было с Викой. А его, заставившего меня терпеть этот цирк и не отрывать глаз от проплывающих мимо окон — сначала улиц, потом — окраины Подмосковья. Наконец-то Подмосковье. В центре у меня за полчаса мозг почти в ноль расплавился от Юлиных постоянных реплик.

— Знаешь, я читала отзывы, тут просто потрясающие коляски…

— А тут продаются пинетки и детские кофточки ручной вязки

— А тут…

Любящий папочка её ребенка кивает, каждый раз выныривая из своих глубоких мыслей.

— Да-да, заедем в выходные, обязательно.

— Да-да, оформи заказ, пусть пришлют курьером.

Мне это не нужно. Ничто из этого. Ни его реакция, ни его обеспеченность.

Просто…

— Анж, ты такая молчаливая… — Юля то ли укоряет меня, то ли просто пытается завязать со мной разговор, — это мы не интересные, или что?

Ужасно интересные. Такие интересные, что глаза б мои на вас не глядели. На ваши чертовы десять сантиметров между руками — Ника, на рычаге переключения передач и Юли, опущенной сбоку от колена.

И ведь они соприкасаются. То локтями, то Юля пальцами проходится по предплечью Ника, привлекая его внимание к очередному детскому магазину.

Боже…

— Просто потрясающие тут пейзажи, — тихо озвучиваю я, провожая взглядом вывеску «Ритуальные услуги», — под них хорошо планировать остаток рабочего дня.

Всех идиотов — убить… Найти и…

— Ты просто потрясающая рабочая лошадка, Анж, — по-свойски смеется Юля, а я на это только улыбаюсь краем рта, — может, сделаешь что-то с моей Шурочкой? Совершенно бедовая девка.

— Совершенно бедовые сотрудники не всегда вписываются в коллектив, — спокойно откликаюсь я, — читала отзывы о работе Шуры в гостиничном блоке. Горничная из неё не вышла, были постоянные жалобы. Зачем ты её вообще к себе взяла?

— Меня попросили, — Юля вздохнула, — я не смогла отказать. Теперь жалею.

— Не волнуйся, я жалеть не буду, — я позволила себе нехорошую улыбку, — только дойду до медпункта с проверкой.

— Надо окна, что ли, помыть ради такого дела…

Смешная девочка. Будто мне есть дело до её окон. Только до работы. Причем не до её, невесту Ольшанского я вообще не собираюсь трогать, не дай бог мне его спровоцировать. Да и нечего у неё трогать, медсестру в клубе любят.

Время тянется, тянется, тянется… Я кошусь взглядом на часы и умудряюсь четыре раза застукать одну и ту же минуту. Еще пару раз попытавшись завязать со мной разговор, Юля отстает от меня и с удвоенной силой берется за Ника.

Ой, какая жалость, что я не взяла беруши.

Такой концетрированный заряд ванили, с кучей «А помнишь то… А помнишь это… А помнишь, мы доехали до этого дерева верхом в начале июня?»

Предатель.

Мы гоняли к этому дереву вдвоем, разными тропами, оставляя друг для друга записки в дупле, высоко над уровнем земли, припоминая, как подростками лазили по деревьям.

А теперь он водит сюда свою Юлу. Наверняка и мою тропу для езды ей тоже показал.

Одно хорошо, если видно это дерево — значит, до клуба осталось недолго.

Моей пытке практически пришел конец.

Когда мы останавливаемся у медпункта — первой станции на пути нашего следования, — я оказываюсь на улице даже быстрее Юли. И быстрее неё подскакиваю к багажнику, чтобы забрать сумку.

— Спасибо, что подбросили, отсюда я, пожалуй, и пешком дойду, — жизнерадостно и не очень естественно (и плевать) заявляю я, забрасывая ремешок на плечо.

Я готова даже не пешком валить, а бегом — лишь бы подальше от этой непомерно бесячей, ужасно сладкой парочки. Да и от Ника — тоже. Просто потому что орать на босса посреди вверенного в его руки клуба — это плохая идея. А я очень хочу именно что орать.

И называть его очень плохими словами.

— Кажется, её укачало, — слышу я задумчивое за спиной, голосом Юли, и подыгрывая этой версии, через несколько сотен метров, почти прыгаю в кустики, в коих и пропадаю минут на пять, пока Ольшанский наконец не соизволяет отъехать.

После этого я уже с чистой совестью выгребаюсь из кустов и, выдохнув и отряхнув с брюк налипшие пылинки, уже более спокойным шагом иду по клубу, привычно скользя по сторонам изучающим взглядом.

Я уже успела заколебать тут многих своей дотошностью, поэтому при виде меня не только животы подтягиваются, но и болтливые инструкторши возвращаются к своей работе, которой у них немерено, и кажется, даже кони на выездке подбрасывают колени выше.

И здесь, сейчас, в среде, в которой я могу контролировать очень многое, меня потихоньку отпускает этот эффект бессильной рыбки, оказавшейся в маленькой банке.

Все хорошо.

Я пережила встречу с будущей четой Ольшанских и даже никого не придушила при этом. Не взорвалась, не вела себя подозрительно, может, только как слегка чудная, но мне простительно — я беременная.

Нужно сосредоточиться на главном.

Выбросить из головы все вторичное. Все, что заставляет меня отвлекаться, нервничать, все, что повышает мои риски.

Я ныряю ладонью в сумку, чтобы найти мой маленький мотиватор. То, что, даже не находясь со мной рядом, удерживало меня в условно неплохом настроении. Снимочек с сегодняшнего скрининга.

Вообще-то у меня в сумке порядок. Никаких тебе помад, валяющихся вне косметички, все документы рассортированы по файликам, книжку беременной я убирая в идеально подошедшую ей по размерам косметичку.

Найти между ними маленький глянцевый листочек снимка УЗИ… Должно быть просто…

Должно быть…

Когда с третьего раза я не обнаруживаю снимка на месте, останавливаюсь у первой попавшейся скамейки и опустошаю сумку на ней. Обшариваю каждый уголок, каждый кармашек, каждый файлик.

Снимка нет!

Халк хочет крушить! И плакать.