32. Энджи

Такое ощущение, что это я проиграла. А после — обиделась на весь мир, и яростно отбивая доски ступеней каблуками, свалила с трибун, не дожидаясь официального награждения.

Тем более, там еще сейчас будут тянуть резину, смотреть по фотофинишу, подписывать наградную грамоту, искать, куда в суете перед скачкой запихнули медали, устанавливать пьедестал…

Есть время вернуться, хоть я и не собираюсь возвращаться.

Артема нет на поле. Ушел вслед за Амиго? Он настолько разочарован?

Сама не знаю, зачем я иду к нему.

Быть может, я ошибаюсь? Воспринимаю за знаки внимания то, что ими не является. Может, он это… Начальник хороший.

Слушаю свои мысли, немного хочу закрыть лицо ладонью.

Ага! И премию он мне выдал курткой.

Нет, тут что-то другое. Непонятно что.

И все же, ноги сами несут меня в конюшню Амиго. Даже если все это — не совсем то, что мне кажется, Артем лично пригласил меня на скачки. И я могу проявить сочувствие, хотя бы как друг.

Уже у самой конюшни я натыкаюсь на чемпиона. И увидев его вблизи — начинаю ненавидеть фатум еще сильнее. Родственник. Это так очевидно — во всем, от весьма узнаваемого носа до абсолютно идентичного обесценивающего взгляда почти бесцветных рыбьих глаз.

И вот с одной стороны «сын за грехи отца не отвечает» — но как бы это еще донести до моего пострадавшего от гормонов рассудка, который от одной только фамилии уже проникся к незнакомому типу неприязнью.

А тут он еще и весьма откровенно зажимал у стеночки кудрявую инструкторшу Олесю. Девушка краснела и пыталась что-то говорить, как-то отбиваться, но особо он её не слушал, буквально настаивал, что ему прямо сейчас нужно отмечать победу в компании именно Олеси. И она, мол, не имеет права ему отказывать.

Яблочко от яблони, чтоб всей этой роще на корню сгнить!

— Извините, — я кашлянула, натягивая на лицо самое официальное из всех своих выражений лица. Вяземский-младший обернулся, демонстрируя недовольство всем своим существом.

— Чего надо? — враждебно поинтресовался парень. По возрасту — скорей мужчина. По выражению лица — мальчишка. Сопляк. Это был такой мощный контраст, что я чудом не передернулась.

— Мне сказали, что уже все готово к официальному награждению. Велели срочно найти чемпиона, — вру я невозмутимо. Готовность была так себе, серединка на половинку, но кто его знает, кто мне что сказал. Я человек подневольный. Мне сказали, я передала.

Да, да, Анж, вот это ты на своих похоронах и расскажешь.

Слово «чемпион» приходится моему оппоненту по вкусу. Он даже повторяет его с видимым удовольствием. Потом снисходительно и благосклонно кивает и неторопливой походкой, в своем духе «весь мир подождет» двигается в сторону ипподрома.

— Спасибо, Анжела Леонидовна, — Олеся шепчет это тихо-тихо, когда Вяземский удаляется на приличное расстояние, — я уже не знала, как от него бежать. Только он ведь вернется.

— Я думаю, ты можешь проездить Масаго по лесу, — я пожимаю плечами, — сомневаюсь, что наш чемпион будет искать тебя по всему клубу. Скорей всего, не найдет и забудет.

Или что вероятнее — возьмется за подкаты к кому-нибудь еще. Надеюсь, так прессовать хороших в общем-то девчонок он больше не будет.

— Спасибо, — еще раз произносит Олеся и почти бегом направляется в сторону четвертой конюшни, где её и ожидает капризный жеребец Масаго, демонстрирующий отличные результаты по всем дисциплинам конного троеборья.

Артем находится в конюшне. И, к моему удивлению — он самолично, своими руками, чистит шкурку Амиго от выступившей на нем соли. И никого-то рядом с ним нет, видимо, все конюхи изгнаны прочь под страхом смертной казни, чтобы никто не мешал барину заниматься ручным трудом.

Я покашливаю, останавливаясь в дверях денника, на достаточном расстоянии от лошади.

— А, это ты, Снегурочка, — Артем оборачивается и, увидев меня — возвращается к своему занятию. Пытается казаться беззаботным, но я каким-то неведомым чутьем ощущаю в его голосе напряжение.

— Я уж думал, что ты разочарованная ищешь себе другого рыцаря.

— Артем Валерьевич, — с трудом подавляю в себе желание топнуть ногой, — я настолько плохой специалист, что вы не придумали ничего лучше, чем решить, что высшая цель моей жизни — найти мужика, на чью шею я могла бы повеситься?

Мой вопрос оказывается без ответа неожиданно долго.

Артем молчит, работает руками, и под тонкой тканью влажной от пота футболки перекатываются мышцы. И я на них смотрю.

Ой!

— Нет, — наконец откликается Тимирязев, — не похоже. Сколько я смотрю на тебя — вижу только желание держать свою жизнь под контролем. Мужчины тебе будто и не нужны.

Это неожиданно вдумчивый анализ от расхлебая Артема Тимирязева, каким я его помнила чуть ли не с первого своего рабочего дня тут. Того, кого он для меня показывает.

— Мне так комфортнее.

— Нет, — Тимирязев произносит это слово еще раз, негромко, но как-то так, будто отрубает для меня возможность возражений, — тебе так некомфортно. Ты бы с удовольствием позволила себе быть слабой, если бы тебе хоть кто-то дал такую возможность. Готов поспорить, ты если и плачешь — то только закрывшись на ключ в комнате с выключенным светом и задернутыми шторами. Чтоб никто не видел.

— Слабость плохо сочетается с карьерным ростом, — у меня аж дыхание перехватывает от того, насколько прямо и метко этот мужчина рисует мой образ.

— Как показывает моя практика, карьеристки — самые несчастные женщины из всех существующих, — насмешливо роняет Тимирязев, а затем добавляет уж совсем запредельное, — и потому — самые отвязные в постели.

Блин!

Нет, я не ханжа!

Ну, или… Только на работе! На работе вообще не думают про секс. Не положено. А этот… этот… Не будь он хозяином клуба, ух, какой красивый штраф я бы ему выписала! Хотя… Может, в этом случае я бы и не вспыхнула до корней волос? Только холодно бы изогнула бровку и поинтересовалась, куда исчез рабочий пыл и как далеко его следует искать.

Но я краснею. Сильно, густо, сплошняком.

Поэтому и прячусь от ехидных глаз Тимирязева за мордой Амиго, осторожно поглаживая его по шее. Конь ведет себя дружелюбно, косит на меня темным заинтересованным глазом из-под длинных ресниц и перебирает губами, намекая, что да, он очень рад со мной познакомиться, но неплохо бы подкрепить новое знакомство чем-нибудь вкусненьким.

— Эй, эй, братец, я её первый себе присмотрел, — добродушно фыркает Артем, выпрямляясь и хлопая жеребца ладонью по холке. И вот это неожиданно вызывает весьма яркую реакцию.

Амиго звучно фыркает, выгибает шею и клацает зубами в нескольких сантиметрах от руки Артема. Она отдергивается, да и я отскакиваю поближе к двери, испугавшись этой неожиданной выходки.

— Нет, нет, не бойся, — Тимирязев окликает меня успокаивающим тоном, — тебя он не тронет. Он бесится на меня.

— Бесится? На тебя? — удивленно повторяю я. — Но почему?

— О, все просто, — Артем пожимает плечами, прокручивая щетку для чистки коня в пальцах, — он любит выигрывать. Просто обожает. А я — слил его победу в скачках. Нарочно. За это, по его мнению, мне и нужно гореть в аду.

Чтобы осознать сказанные им слова мне требуется несколько секунд.

— Ты? Слил скачки?

— Артем.

Он не торопится отвечать, методично скребя шкуру Амиго. Жеребца это успокаивает, но не сказать что на своего наездника он смотрит хоть на капельку добрее.

— Это ведь сын Вяземского? — тихо спрашиваю я, переплетая пальцы рук за спиной. — Тот, которому ты проиграл.

— Ты очень сообразительная, — насмешливо откликается Артем, — да, Платоша Вяземский — сын нашего дорогого инвестора.

Боже, кто в здравом уме в нашем веке называет сына Платоном? Да еще при таком убийственном сочетании имени и отчества. Платон Захарович.

Господи!

— Возможного инвестора? — уточняю я по инерции, потому что, насколько мне известно, никаких прямых соглашений Вяземский не давал.

— Просто инвестора, Снегурочка, я все сказал правильно, — Артем выпрямляется, оглядывает Амиго и обходит его вокруг. Жеребец гневно шипит на него, скаля зубы, но нашего хозяина это особо не задевает.

Да, а я и не думала, что он настолько на одной волне со своим конем. Он действительно хорошо его знает, я бы в таком состоянии к привычному мне Люциусу не подошла. Впрочем, по всем параметрам, мой Люц был гораздо вреднее Амиго. Но я все равно неизменно выбирала только его.

— Значит, он согласился дать тебе деньги? Когда?

— Утром, — коротко откликается Артем, — ты его не видела на трибуне? Занял всю ложу.

— Он потребовал, чтоб ты проиграл?

А ведь только проиграть было мало. Он ведь еще и третьего соперника вывел из уравнения очень ловко. Со стороны это выглядело как технический огрех. Оказалось — грамотный расчет. Причем заходящий куда дальше ипподрома.

— Я ожидал этого требования, — спокойно откликается Тимирязев, — скажу больше, я очень надеялся его услышать.

— Надеялся?

— Да, — Артем выпрямляется и прямо смотрит на меня, — наши дела — хуже некуда, Снегурочка. Нам нужна клиентская база, а у нас вместо одной конюшни руины, то тут, то там все рассыпается. Объектам нужен ремонт, штату — обновление, клиентам — движуха. Если бы я сегодня не получил это соглашение — мне пришлось бы продать клуб. По цене еще меньшей, чем я его купил.

— Это плохо, — озвучиваю очевидное. Как хозяин клуба мне Артем очень нравится. Новый мог и не быть столь лоялен ни к моей репутации, ни к моему положению.

— Плохо — это очень мягко сказано, — Тимирязев кривит губы, — впрочем, мой батюшка оказался бы доволен. Он смертельно хочет, чтобы я разорился и приполз к нему на брюхе. Тогда «он меня научит», как делать бизнес.

— А кто у тебя отец?

Артем останавливается, смотрит на меня в упор, как-то даже слегка недоверчиво.

— Я что-то не то сказала? — чувствую себя какой-то неуклюжей.

— Нет, но… — Артем запинается и встряхивает головой, — ты правда не знаешь? И даже справки не навела, на кого работаешь?

— Ну, я… — честно отвечать как-то не хочется. Потому что я — да, не навела. С головой ушла в работу и как Шерлок Холмс избегала любой лишней информации, способной меня отвлечь.

— Потрясающе, — Артем фыркает и быстрым шагом выходит из денника Амиго, увлекая меня за собой, — вот что с тобой делать? Ты даже флюиды больших денег и связей напрочь игноришь. А должна бы уже есть у меня с руки.

Ну, если говорить про стейки — я уже почти. К моему стыду — так и не нашла в себе сил отказаться. Ни разу!

— Ладно, про моего папашу ты еще узнаешь, — Артем передергивает плечами, — просто для него все эти мои кони, левады, выездки, ипподромы — это песочница. Песочный замок маленького мальчика. Он уверен, я никак не наиграюсь. Он лишил меня содержания, чтобы воспитать и добиться того, чтобы я «занялся делом». Его делом, разумеется. Так, как ему видится правильнее. А я продал всю свою недвижимость, взял кредит, напряг всех друзей, которых смог, купил этот клуб. И если для того, чтобы удержать его на плаву, мне нужно уступить в дурацкой скачке — я уступлю.

Нет, я что-то слышала о конфликте Артема с отцом, кто-то даже говорил про пари, с ним заключенное. Но сейчас все оказалось гораздо серьезнее. И ради Артемиса Артем бросил на кон буквально все.

— Тебе ведь это нравится, — замечаю я, мимоходом, — скачки, верховая езда.

— Нравится, — серьезно кивает Тимирязев, — просто нравится. Строить свою жизнь своими руками мне нравится чуточку больше. Ты понимаешь?

Я еще чуть-чуть взвешиваю все лежащие передо мной факты, а потом киваю. Мне нравится эта четкая система приоритетов. С одной стороны — да, он проиграл.

С другой стороны — он получил необходимые ему средства для восстановления клуба.

Выигрыш — это, конечно, приятно, но не с него Артем Валерьевич платит мне зарплату.

— Знал, что ты поймешь.

Плавное движение в мою сторону я заметить не успеваю. Просто вдруг осознаю, что под мою куртку влезло две длинные руки. Что за?

Неожиданно — до пересыхающих губ. И сердце в моей груди начинает скакать бодрее.

Господи, какой же он высоченный! И сильный. И нас могут увидеть.

— Артем, отпусти!

Он даже и не думает меня слушать.

— Сдавайся, госпожа главнокомандующая, — нахальные светло-ореховые глаза смотрят на меня сверху вниз, — капитулируй, прямо сейчас.

— Я не могу.

— Ты можешь!

Он говорит так твердо, так убедительно, да и его лапы под моей курткой обосновались прочно. И надо бы вытурить, но если так практично…

Надо ли?

Я столько раз за свою жизнь отталкивала от себя мужчин. Язвила, срезала, отталкивала. И это не сделало меня счастливой. Ни разу. Кажется — даже наоборот. Только сильнее меня опустошало. И все-таки…

— Я противница отношений в рабочем пространстве, — почему-то сознаюсь я в этом шепотом, под скептическую улыбку собственного рассудка.

Ну конечно, как же я и не испорчу все, да?

— Ты же не предлагаешь мне тебя уволить, не так ли? — Артем придвигается ближе, и жара его тела становится больше. — Нет, моя дорогая главнокомандующая, ты мне и здесь пригодишься. Так что этот принцип тебе придется пересмотреть.

— Артем, я жду ребенка.

— Да что ты? — Тимирязев округляет глаза. — А я-то думал, что за фигней такой ты болеешь, что тебя постоянно тошнит и ходишь ты по клубу бледная, как смерть.

— Ты не умеешь делать комплименты, — я критично морщусь.

— Умею, — ладонь Артема осторожно касается моего живота, — просто если я начну их делать тебе сейчас — ты напугаешься и сбежишь.

— Я? — мой прищур становится ехидным. — Мне кажется, или ты перепутал меня с кем-то из своих нежных ранимых фей, Артем Валерьевич?

— Перепутал? — испытующе хмыкает Тимирязев. — Хочешь сказать, что ты — не пугливая девочка?

— Никогда ею не была.

— Да что ты? И что, мне верить тебе на слово?

— А ты хочешь проверить?

— Хочу.

Краткое последнее слово — как последняя точка в моем приговоре. А дальше — он совершает резкий бросок вперед, хотя у меня и так было ощущение, что мы несемся вперед со скоростью света.

Господи, что я делаю?

Целуюсь с собственным начальником?

И как же это… Неправильно…

Я ведь его не…

Какая разница? Ведь сердце чаще бьется?

Сколько можно уже болеть тем, кому я к черту не нужна? 

Громкий хлопок двери конюшни заставляет здравый смысл во мне взвыть и панически дернуться от Артема. Он ловит меня за руку, не давая мне убежать окончательно.

С пару секунд мы так и смотрим друг на друга, он — с ехидной полуулыбочкой, я — тяжело дыша, и с выскакивающим из груди сердцем.

Когда с улицы снова доносится звук удара, хватка Артема на моей руке слабнет, а лицо — напротив, напрягается.

— Что за хрень? — шипит он хрипло, быстрым шагом направляясь к двери. — Кому там сильно надоело на меня работать? 

Я не тороплюсь шагать за ним следом. Краду себе минуту, чтобы выровнять дыхание и смести мысли в одну кучку.

Бог ты мой, насколько же далеко все зашло.

Я ведь не собиралась.

— Ты там замерзла, Снегурочка? Тебя отогреть? — насмешливый голос Артема заставляет меня вздрогнуть и все-таки тронуться с места. Нагнать его мне удается лишь на улице, когда он останавливается у ведра, валяющегося у стены.

Кажется, я видела это ведро рядом с дверью. И оно было наполнено водой — кто-то из конюхов заблаговременно приготовил для совсем уж измученной скачкой лошади. Они, бывает, не всегда доходят до поилки.

А сейчас похоже, что кто-то крепким таким пинком отправил ведро к стене,

— Ты видел, кто это был? — спрашиваю тихо, хочу понять масштаб трагедии.

— Нет, — ровно откликается Тимирязев, — наш вуайерист ходит быстро или хорошо прячется.

Жаль. Я бы хотела понимать, кто это так ярко психует от того, что происходило в конюшне.

— Пойдем пообедаем, Снегурочка? — пальцы Артема касаются моего локтя. — Думать о чужих заскоках — совершенно бесполезно. Лучше чего-нибудь сожрать.

— Мне нужно вернуться к моей работе, — кошусь на часы и панически округляю глаза, — я и так сильно отвлеклась. А у нас еще впереди — три дня турнира, вместе с официальным закрытием.

И до того, как он успевает дать мне свой ответ — я разворачиваюсь и быстро-быстро шагаю в сторону административного корпуса.

Да, да, вы все поняли верно, я сбегаю. Как можно быстрее, чтобы поскорее спрятаться в норку и осознать, что я только что натворила.

Целоваться с начальником! Посреди рабочего дня! В публичном месте, открытом со всех сторон!

Как же это чертовски непрофессионально с моей стороны.

Что самое ужасное — было приятно…