Глава 1. Софья. Константинополь, октябрь 1856 года

Запах я почувствовала задолго до того, как пароход вошёл в пролив.

Он наплывал слоями, и каждый слой был гуще предыдущего: сперва соль и йод, как на любом морском побережье, потом что-то сладковатое, похожее на - сахар и ваниль, затем пряности - шафран и тмин, - а под ними, где-то совсем глубоко, дым. Не тот чистый древесный дым, к которому я привыкла в русской деревне, а тяжёлый, маслянистый, смешанный с ароматом розового масла и жареного мяса. Так пах Восток, и я узнала его прежде, чем увидела, хотя никогда прежде здесь не бывала.

Я стояла на палубе, вцепившись пальцами в деревянные поручни, и не могла заставить себя отвести взгляд. Константинополь поднимался из утреннего тумана, как поднимается со дна чайный лист, залитый горячей водой: медленно, неумолимо, раскрывая всё новые и новые очертания. Купола мечетей, острые иглы минаретов, тёмные кипарисы на склонах холмов, бесчисленные деревянные дома с нависающими этажами и узорными ставнями - всё это казалось декорацией к какой-то грандиозной постановке.

Честно говоря, я чувствовала себя так, словно сама стала частью этой постановки.

И не только потому, что попала в чужое тело и чужую эпоху. Нет, тут было кое-что ещё. В моей прошлой жизни, там, в двадцать первом веке, я была страстной поклонницей турецких сериалов. Да-да, тех самых - долгих, на двести серий, с крупными планами, с пронзительной музыкой, с мужчинами, которые смотрят на женщин так, словно хотят испепелить их взглядом, и с женщинами, которые отвечают им тем же. Я знала наизусть сюжет «Великолепного века», могла процитировать диалоги из «Чёрной любви» и пересматривала сцену первой встречи Фериде и Кямрана из «Королька - птички певчей» такое количество раз, что было даже стыдно признаваться.

И вот теперь, стоя на палубе русского парохода и глядя на приближающийся Стамбул - настоящий, не снятый в павильоне, а живой, дышащий, пахнущий, - я чувствовала, как сердце колотится где-то у самого горла, и совершенно не могла понять: это страх? Восторг? Или просто безумное, иррациональное ощущение, что я попала внутрь собственного любимого сериала, только теперь он стал моей жизнью?

Впрочем, одна существенная разница всё же имелась. В сериалах героиню обычно ждал мужчина, который с первого взгляда понимал, что перед ним его судьба. Мой жених, насколько я могла судить по скупым рассказам дядюшки, ничего такого понимать не собирался. Для него я была пунктом торгового договора, живой гарантией мира между Российской и Османской империями. Не больше и не меньше.

-Ваше сиятельство, вы бы спустились в каюту,-раздался за спиной встревоженный голос Дуняши.-Ветрено ведь, простудитесь, а нам ещё...

-Не простужусь,-ответила я спокойно, не оборачиваясь.-Капитан сказал, что через полчаса причалим.

-Ох, господи...-Дуняша мелко перекрестилась.-И чего нас сюда понесло... Простите, барышня, я не в укор вам, а только страшно мне. Чужой край, люди нехристи...

-Люди везде одинаковы,-сказала я, повторяя фразу, которую часто произносила мысленно за последние недели.-Просто чай пьют по-разному.

Дуняша замолчала, явно не понимая, при чём тут чай, но спорить не решилась. За четыре месяца, прошедшие с моего пробуждения в теле княжны, она успела привыкнуть, что её госпожа иногда говорит странные вещи. Она списывала это на последствия горячки, и я не собиралась её переубеждать.

Пароход между тем начал замедлять ход. Мы втягивались в порт, точнее, в Галату, северный торговый квартал, где швартовались иностранные суда. Я разглядела каменный причал, запруженный людьми, тюками, бочками, и среди всей этой суеты, я заметила небольшую группу, которая явно не занималась погрузкой и разгрузкой. Они стояли особняком, и что-то в их осанке, в том, как расступались перед ними носильщики, подсказывало: это за мной.

Я выпрямилась, разгладила складки дорожного платья из тёмно-зелёного сукна, отделанного скромной тесьмой, и поправила шляпку. Сердце колотилось где-то в ушах, но лицо моё оставалось спокойным. Я научилась этому за последние месяцы. Главное оружие женщины, у которой нет ни денег, ни прав, ни выбора, это лицо, не выражающее никаких эмоций.

Дуняша подхватила саквояж, и мы начали спускаться по трапу. Ступени были мокрыми от утренней сырости, и я ступала осторожно, сосредоточившись на том, чтобы не поскользнуться. Возможно, именно поэтому я сразу не увидела того, кто стоял впереди встречающих.

А когда увидела, едва не остановилась посреди трапа.

Потому что он оказался совершенно не таким, каким я его себе представляла.

За те недели, что я провела в пути, у меня было достаточно времени, чтобы нарисовать в воображении портрет будущего мужа. Османский паша, думала я, должен выглядеть как актёр из сериала - смуглый, черноглазый, с восточной пластикой и пронзительным взглядом, от которого у героини подкашиваются ноги. Я ожидала человека, похожего на султана Сулеймана в исполнении Халита Эргенча, или на того красавца из «Черной любви», который играл Кемаля.

Но мужчина, стоявший на причале, не был похож ни на одного турецкого актёра из тех, кого я знала.

Он был высок, широк в плечах и очень прям. Его выправка выдавала военного с головой. Он был одет в османскую военную форму европейского покроя: тёмно-синий мундир с красным воротником, плотно облегающий грудь, чёрные брюки, заправленные в высокие сапоги. Его голова не была покрыта чалмой или феской. И его лицо было вовсе не восточным.

Тёмно-каштановые волосы, коротко подстриженные по последней парижской моде, волнились у висков. Черты его лица были скорее европейскими, чем азиатскими: прямой нос с едва заметной горбинкой, твёрдый подбородок, скульптурно очерченные скулы. Кожа была светлой, смуглее чем моя, но не оливковой, а какой-то теплоты, словно он много времени проводил на солнце, но не был предрасположен к загару. Лёгкая небритость, вернее, не та небритость, что бывает у неопрятных людей, а та, что появляется к вечеру после утреннего бритья, покрывала его щёки и подбородок, придавая лицу немного суровое, мужественное выражение.

Но глаза… Вот что поразило меня больше всего.

Они были серо-голубыми. Не карими, не чёрными, не янтарными, а светло-серыми с голубизной, как вода в Босфоре, когда солнце стоит высоко. И при этом их обводила тонкая, но отчётливая чёрная кайма, отчего взгляд казался глубже и контрастнее, чем можно было ожидать от такого светлого оттенка. Эти глаза смотрели на меня, не мигая, и выражение их было... Пустым. В них не было любопытства, ни тепла, ни даже простой человеческой заинтересованности. Только холодная учтивость человека, который делает то, что велит долг, и не испытывает по этому поводу никаких чувств.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Не потому, что он был красив, хотя, конечно, отрицать этого было нельзя. А потому, что он был... Нелогичным. Неправильным. Османский паша с глазами цвета штормового неба и с лицом, которое словно сошло с портрета французского аристократа. Это противоречие задело моё профессиональное чувство: я привыкла, что всё имеет объяснение, что за каждым свойством чайного листика стоит конкретная причина, что всё можно понять и разложить по полочкам. А этот человек не укладывался ни в одну из заготовленных мной полочек.

Он сделал шаг вперёд, и я увидела, как двигается его тело под мундиром: легко, плавно, без единого лишнего движения. Так двигаются люди, которые привыкли контролировать себя каждую секунду.

-Княжна Вяземская, -произнёс он, и голос его оказался низким, глубоким, с лёгким французским прононсом. -Добро пожаловать в Константинополь. Надеюсь, путешествие не было слишком утомительным.

Французский. Разумеется, французский. Я ожидала этого, но всё равно на мгновение растерялась,ведь мой собственный французский, наработанный настоящей Софьей за годы гувернанток и укреплённый моими отчаянными упражнениями последних недель, всё ещё звучал для меня чуждо. Однако отступать было некуда.

-Благодарю вас, господин Эмир-паша, — ответила я, старательно выговаривая каждое слово.-Путешествие было долгим, но вполне благополучным. Команда была весьма предупредительна.

Он выслушал меня с тем же бесстрастным выражением лица и слегка наклонил голову. Затем протянул руку. Я, помедлив долю секунды, подала свою. Он склонился над моими пальцами, обозначая поцелуй. Его губы даже не коснулись ткани моей перчатки, и тут же выпрямился. Весь жест занял ровно столько времени, сколько предписывал этикет, и не больше.

-Карета подана,-сказал он, поворачиваясь ко мне в профиль.-Мои люди позаботятся о багаже. Прошу вас следовать за мной.

И зашагал по пристани, не оглядываясь.

Я замерла на мгновение. Вот как. Ни «рад вас видеть», ни «вы прекрасно выглядите», ни хотя бы любопытного взгляда. Просто деловая сделка: груз доставлен, приступаем к следующему этапу. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение, то самое, которое я привыкла гасить усилием воли, но на этот раз решила этого не делать. По крайней мере, не до конца. Я приехала сюда не как безмолвный тюк с приданым, и он когда-нибудь это поймёт.

Дуняша, поспевавшая за мной с саквояжем, прошептала по-русски:

-Ой, барышня... Какой он... И глаза-то светлые, ну чисто наш барин, а ведь турок...

-Тише,-сказала я одними губами.

Но про себя отметила: да, Дуняша тоже заметила. Светлые глаза Эмира-паши были настолько неожиданными в этом контексте, что даже простая русская девушка, никогда не выезжавшая дальше Твери, обратила на них внимание.

Карета была европейского образца, закрытая, на рессорах, обитая внутри тёмно-синим бархатом. На дверце красовался герб: полумесяц и звёзды, окружённые арабской вязью. Эмир распахнул передо мной дверцу сам, не дожидаясь лакея, и протянул руку, помогая подняться. Его пальцы были сухими и тёплыми, и держали они мою ладонь с той же отстранённой корректностью, с какой он делал всё остальное: ровно столько, сколько необходимо, и ни секундой дольше.

Я уселась на бархатное сиденье и расправила платье, стараясь не думать о том, что бархат этот, скорее всего, помнит множество других женщин. Дядюшка упомянул, что Эмир-паша слывёт повесой. Что ж, в сериалах такие мужчины обычно оказываются самыми интересными. Правда, в сериалах же они обычно влюбляются в героиню с первого взгляда, а мой повеса, кажется, не испытывал ко мне даже профессионального интереса.

Эмир сел напротив, а не рядом. Ещё один знак, который было трудно истолковать превратно. Мы расположились лицом к лицу, как дипломаты за столом переговоров, и между нами повисло то тягостное молчание, какое бывает между незнакомыми людьми, вынужденными находиться в замкнутом пространстве. Карета тронулась, и я отвернулась к окну, чтобы не смотреть на него. Он, как мне показалось, тоже не смотрел на меня.

Город разворачивался передо мной, как свиток, который кто-то раскручивает неторопливо и со значением. Сперва мы проехали через Галату. Шумную и многолюдную, где европейские вывески соседствовали с турецкими лавчонками, а в толпе мелькали лица, которые можно было встретить и в Петербурге, и в Париже. Затем спустились к Золотому Рогу, и здесь мне пришлось приложить усилие, чтобы не прижаться лицом к стеклу, как ребёнок в кондитерской лавке.

Лодки. Десятки, сотни лодок всех размеров и расцветок, сновавших по воде в таком количестве, что непонятно было, как они не сталкиваются. Тяжёлые баркасы с товаром, лёгкие каики, раскрашенные в яркие цвета, фелюги с треугольными парусами. Люди кричали на берегу, на воде, с моста, на всех языках сразу, и сквозь этот многоголосый шум пробивались запахи: жареная рыба, чеснок, шафран, угольный дым, розовое масло.

-У вас кружится голова?-спросил вдруг Эмир.

Я повернулась к нему, застигнутая врасплох. Это был первый вопрос, обращённый ко мне, который не был частью обязательной протокольной беседы.

-Нет,-ответила я честно.-Не кружится. Я просто осматриваюсь.

Он чуть наклонил голову к плечу, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на проблеск любопытства.

-Любопытно. Обычно европейцы, впервые попавшие в Константинополь, либо пугаются, либо приходят в восторг. Вы не сделали ни того, ни другого. Вы стали изучать. Как если бы вы рассматривали карту.

Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё напряглось. Он был наблюдателен, гораздо наблюдательнее, чем я ожидала от человека, который, по словам дядюшки, интересовался только балами и военными кампаниями.

-Я всегда любила карты,-сказала я уклончиво.

-Вот как.-Он снова замолчал, но теперь его молчание было иным: не равнодушным, а задумчивым, словно он решал для себя какую-то задачку.

Карета между тем поднималась в гору, и за окном начали появляться дома побогаче: те самые ялы - деревянные особняки на Босфоре, о которых я столько читала. Они стояли у самой воды, иногда на сваях, иногда на каменных цоколях, и каждый был украшен такой тонкой резьбой, что издалека казался кружевным. Окна были забраны мушарабиями - деревянными решётками, и я поймала себя на мысли, что смотрю на них с профессиональным интересом: интересно, сколько света пропускают эти решётки? Можно ли сушить там чайный лист?

Впрочем, про чайный лист я подумала уже машинально. Когда ты занимаешься чаем больше десяти лет, всё на свете начинает оцениваться с точки зрения пользы для производства.

Наконец карета свернула в узкий переулок, обсаженный кипарисами, и остановилась перед коваными воротами. За воротами раскинулся сад, даже сейчас, в конце октября, в нём цвели розы, тёмно-красные, почти бордовые, источавшие тяжёлый сладкий аромат. Дорожка, усыпанная мелким гравием, вела к дому. Просторному, двухэтажному, с высокими окнами и широкими балконами.

-Прошу,-коротко сказал Эмир и первым вышел из кареты.

Я ступила на землю, вдыхая смешанный запах роз и кипарисов, и поймала себя на том, что нервничаю. Не из-за дома, дом был прекрасен. Не из-за мужа, он был холоден, но не груб. А из-за того, что я не знала, кто ещё ждёт меня внутри. В османских семьях, говорили мне, женщины мужа имеют огромную власть, иногда большую, чем он сам. И если я не сумею найти с ними общий язык, моя жизнь в этом доме превратится в ад независимо от того, как будет относиться ко мне Эмир.

Внутри дом оказался ещё прекраснее, чем снаружи. Просторный холл с низкими диванами вдоль стен, устланными коврами такой плотности, что нога утопала в них, как во мху, вёл в анфиладу комнат, где европейская мебель соседствовала с восточной. Резные столики с инкрустацией перламутром стояли рядом с французскими креслами в стиле Людовика XV; на стенах, затянутых шёлком, висели гравюры с видами Парижа; с потолка свисали бронзовые люстры, но в углах стояли высокие восточные вазы, и где-то в глубине дома слышался тихий плеск фонтана.

Я шла за Эмиром, стараясь не выдать волнения, и думала о том, что этот дом, как и его хозяин, состоит из противоречий.

В большой гостиной с окнами на Босфор нас уже ждали.

Три женщины сидели на низких диванах, поджав под себя ноги в мягких туфлях без задников, и при моём появлении разговор, который они вели между собой, мгновенно смолк. Три пары глаз устремились на меня, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок: так смотрят не на гостью, а на экспонат, привезённый из далёкой страны и выставленный на всеобщее обозрение.

-Матушка,-произнёс Эмир, и его голос впервые за всё время потерял свою металлическую сухость, стал мягче, теплее, словно он обращался к единственному человеку в мире, которого действительно уважал,- позвольте представить вам княжну Софью Вяземскую. Княжна, это моя мать, Гюльназ-ханым.

Я присела в реверансе, стараясь, чтобы движение вышло плавным. Гюльназ-ханым поднялась с дивана. Медленно, величественно, как поднимается корабль на волне. Она была полной, но это была та полнота, которая придаёт женщине весомости, а не лишает её привлекательности. Лицо её, обрамлённое чёрными с проседью волосами, убранными под высокий головной убор, хранило следы большой красоты: те же скулы, что у сына, тот же прямой нос, те же серо-голубые глаза с чёрным ободком. Вот значит откуда у Эмира эта удивительная, нездешняя внешность. Гюльназ-ханым была одета в тёмно-бархатное платье, расшитое серебром, и на груди её тяжело покачивалась брошь с крупными изумрудами.

Она оглядела меня с головы до ног. Неторопливо, обстоятельно,и я поняла, что сейчас меня оценивают. Взвешивают. Определяют, сколько я стою и на что гожусь.

-Добро пожаловать в наш дом,- произнесла она наконец по-французски, и акцент её оказался куда заметнее, чем у сына, но всё же вполне разборчивым.-Вы устали с дороги. Садитесь. Айше, подвинься.

Вторая женщина, девушка лет двадцати с небольшим, с очень тонкими, почти кукольными чертами лица, неохотно отодвинулась на диване, освобождая мне угол. Она была хороша собой: бледная кожа, чёрные как смоль волосы, заколотые на затылке золотым гребнем, большие карие глаза, в которых светилось сейчас откровенное любопытство. Оно было не враждебным, но и не дружеским. Так смотрят на неизвестное животное, которое привезли в зоологический сад: интересно, но лучше не подходить близко.

-Моя сестра, Айше,-коротко представил её Эмир.

Айше не произнесла ни слова. Она только наклонила голову, блеснув золотым гребнем в волосах, и снова уставилась на меня своими огромными глазами. Я заметила, что одета она по-европейски в шёлковое платье нежно-розового цвета с пышной юбкой, но на диване она сидела по-турецки, поджав ноги, что придавало её облику совершенно особую, непривычную глазу грацию.

Я опустилась на предложенное место и едва не провалилась в подушки. Диван оказался куда мягче, чем можно было предположить по его внешнему виду, и мне пришлось приложить усилие, чтобы удержать спину прямо, не опираясь на эту коварную конструкцию. Кажется, Айше заметила мою неловкость. В её глазах мелькнула искорка сдерживаемого смеха.

А третья женщина, та, что сидела чуть поодаль, на отдельном низком пуфе, смотрела на меня иначе.

Ей было, наверное, лет двадцать пять, может быть, чуть больше. У неё была очень светлая, почти оливковая кожа и глаза цвета тёмного мёда. «Глаза, в которых светилось что-то глубокое и непонятное, как в чашке хорошо заваренного улуна. Её густые и вьющиеся волосы, были не убраны под платок, а свободно лежали на плечах, перехваченные с одной стороны маленькой бриллиантовой заколкой. Одета она была богаче, чем Айше, но скромнее, чем Гюльназ-ханым: платье из шёлка густого гранатового цвета, пояс с золотой пряжкой, несколько перстней на пальцах, в ушах - гранатовые серьги.

Она была очень красива. Той тихой, уверенной красотой, которая не нуждается в том, чтобы её подчёркивали. И она смотрела на меня так, как не смотрели ни Гюльназ-ханым, ни Айше: не с любопытством, но и без враждебности. С каким-то сложным, многослойным чувством, в котором я не могла разобраться сразу.

Эмир не представил её.

Он вообще не взглянул в её сторону, пока говорил о чём-то со слугой, и это молчание сказало мне больше, чем любые слова. Я вспомнила дядюшкино «слывёт повесой» и подумала: да, вот оно. Если эта женщина здесь, и если она не сестра, не мать и не служанка, то логика подсказывала только одно объяснение.

Она была кем-то, кто был здесь до меня. И, возможно, останется после.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. не ревность, нет. Какая может быть ревность к человеку, которого я вижу второй раз в жизни? Скорее это была досада. В сериалах, думала я, героиня в такой ситуации гордо вскидывает голову и произносит какую-нибудь язвительную фразу, от которой соперница бледнеет, а герой понимает, что перед ним - его судьба. Но в реальности, под пристальными взглядами трёх незнакомых женщин в чужом доме на берегу Босфора, мне хотелось только одного: чтобы поскорей принесли чаю.

И чай принесли.

Слуга внёс поднос с маленькими стеклянными стаканчиками, вставленными в медные подстаканники с изящной чеканкой. Рядом стояла сахарница с колотым сахаром и тарелочка с лукумом - розовым, обсыпанным сахарной пудрой.

-Вы пьёте чай?-спросила Гюльназ-ханым, и в её голосе послышалось нечто похожее на испытание.-Я слышала, русские пьют чай, а не кофе.

-Да,-ответила я, беря стаканчик.-В России пьют очень много чая.

-Здесь пьют кофе,-продолжала Гюльназ-ханым, и в её словах сквозила лёгкая гордость.-Кофе - напиток уважаемых людей. Чай - для прислуги и для бедняков. Но мой сын приучил нас к чаю. Он говорит, что в Европе сейчас мода на чай, а не на кофе.

Я поднесла стаканчик к губам. Чай был чёрный. Крепкий, заваренный, по-видимому, прямо в стакане, по османскому обычаю. Я сделала маленький глоток, пропуская жидкость через нёбо, и мой язык, натренированный годами дегустаций, мгновенно составил отчёт: лист пересушен и пережжён, вода кипела слишком долго, горечь забивает все остальные ноты, финал пустой, плоский. Это был дурной чай. Такой, какой я бы никогда не подала даже в самой скромной забегаловке.

Я поставила стаканчик на поднос и ничего не сказала.

-Вам не нравится?-спросила Гюльназ-ханым, и её бровь чуть приподнялась.

-Это очень крепкий чай,-сказала я осторожно, подбирая слова.-Я не привыкла к такой крепости.

-Ах, вот как.-Она удовлетворённо кивнула.-Русские, говорят, разбавляют чай водой из самовара. У нас такого нет.

Айше вдруг фыркнула. Тихо, почти неслышно, но я уловила этот звук. Третья женщина, та, что сидела на пуфе, медленно поднесла к губам свой стаканчик и сделала глоток, не сводя с меня своих мёдных глаз.

-Искусство,-произнёс вдруг Эмир, и я вздрогнула,он стоял у окна и, казалось, вообще не слушал разговор.-Вы сказали на пристани, что чай это искусство. Я запомнил.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня теперь не так, как на пристани, не с холодной учтивостью, а с чем-то иным, что напоминало прицел. Так смотрят, когда хотят проверить, лжёт человек или говорит правду.

-Я такого не говорила,-возразила я осторожно.

-Не говорили. Но подумали. У вас на лице было написано, когда вы пробовали наш чай.-Он сделал паузу.-Так в чём же состоит это искусство, княжна?

В гостиной повисла тишина. Гюльназ-ханым замерла с лукумом в руке. Айше перестала перебирать складки платья. Третья женщина медленно опустила стаканчик.

Я смотрела в глаза Эмира-паши. Серо-голубые, обведённые чёрным, и лихорадочно думала. Можно было уйти в отрицание. Сказать, что он ошибся. Продолжить притворяться покорной русской княжной, которая ничего не понимает ни в чём, кроме вышивания и молитв. Это было бы безопасно. Это было бы разумно. Человек, которого считают слабым, не вызывает подозрений.

Но я не могла. Что-то внутри меня, то ли профессиональная гордость технолога, то ли упрямство женщины из будущего, которая не привыкла, чтобы мужчины указывали ей, что говорить, а что нет, не позволило мне смолчать.

-Искусство чая,-произнесла я, тщательно выговаривая французские слова,- заключается в деталях. В том, как чай выращен, как собран, как высушен, как хранился, как заварен. Температура воды имеет значение. Качество листа имеет значение. Время настаивания имеет значение. Чай, который мы сейчас пили, — я взяла паузу, понимая, что перехожу Рубикон,-он пересушен. Его сушили над открытым огнём и передержали. От этого в нём появилась горечь, которая перебивает всё остальное. И вода для него кипела слишком долго. Когда вода перекипает, она теряет воздух, и заварка получается плоской. Вот что я подумала.

Тишина, которая последовала за моими словами, была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать руками. Айше перестала дышать. Гюльназ-ханым медленно положила лукум обратно на тарелочку.

Но я смотрела не на них. Я смотрела на Эмира.

И увидела, как уголок его рта дрогнул. Не в усмешке, нет. Скорее в намёке на усмешку, очень сдержанной и очень мужской, которую можно было принять за всё что угодно: за насмешку, за удивление, за одобрение.

-Моя невеста,-проговорил он, обращаясь к матери, но не сводя глаз с меня,-разбирается в чае. Вы слышали, матушка? Она разбирается в чае.

-Я слышала,-сухо отозвалась Гюльназ-ханым.-Только не понимаю, зачем женщине разбираться в том, что пьют её слуги.

-А зачем женщине разбираться в том, что пьют её господа?-спросил Эмир, и теперь в его голосе прозвучало что-то новое. Не защита, нет. Скорее интерес. Тот самый интерес, которого не было на пристани и который появился, стоило мне открыть рот.

Третья женщина вдруг заговорила. Голос у неё оказался низким и мелодичным, с лёгкой хрипотцой.

-Я слышала, что в Китае чайные мастера учатся своему искусству десятилетиями,-сказала она по-французски, и её акцент был куда мягче, чем у Гюльназ-ханым, почти неуловимым.-Говорят, хороший чайный мастер может определить сорт чая, просто понюхав сухой лист.

-Это правда,-ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.-И не только сорт, но и место, где лист был собран, и время года, и даже то, шёл ли дождь в день сбора.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и что-то промелькнуло в её мёдных глазах: уважение? настороженность? Я не смогла понять.

-Меня зовут Лейла,-сказала она просто.-Я живу в этом доме.

И всё. Ни титула, ни объяснений. Просто «живу в этом доме». Я отметила это про себя. Отметила я и то, что Эмир по-прежнему не смотрел на неё, словно её присутствие было чем-то само собой разумеющимся и не заслуживавшим его внимания.

-Очень приятно,-сказала я, отвечая Лейле лёгким наклоном головы.

Разговор на этом иссяк. Гюльназ-ханым поднялась с дивана, и все остальные тут же последовали её примеру, словно она была не просто матерью хозяина дома, а кем-то, чьё слово имело силу закона.

-Вы устали с дороги,-произнесла она тоном, не предполагавшим возражений.-Сейчас вас проводят в ваши покои. Вечером ужин. Айше покажет вам дом, когда отдохнёте. Идите.

Я поднялась, чувствуя, как гудят ноги после долгого сидения. Эмир, всё ещё стоявший у окна, проводил меня взглядом, но ничего не сказал.

Уже в дверях я обернулась. Случайно. Просто бросила последний взгляд на гостиную, где остались эти люди, которым отныне предстояло стать моей новой семьёй. И увидела, как Лейла подошла к Эмиру и что-то сказала ему вполголоса. Что-то, от чего он нахмурился и коротко качнул головой. Слов я не расслышала, но жест был красноречивее любых фраз.

Она имела право подходить к нему близко. Имела право говорить вполголоса. Имела право на его внимание, даже если он сейчас ей в этом внимании отказывал.

Я отвернулась и пошла за служанкой, которая уже ждала меня в коридоре. Ступени лестницы, устланной ковровой дорожкой. Поворот. Длинный коридор второго этажа с рядом дверей. И наконец - моя комната, просторная, с высокими окнами, выходившими на Босфор, и с кроватью под шёлковым балдахином.

Когда дверь за служанкой закрылась, я села на край этой чужой кровати и закрыла лицо руками. Дуняша уже возилась в углу, распаковывая саквояж, и что-то причитала себе под нос, но я не слушала.

Я думала о том, что этот дом вовсе не тот романтичный особняк из сериала, где красивый паша ждёт свою возлюбленную у окна. Это поле боя. Здесь есть мать, которая оценивает меня как товар. Сестра, которая пока не решила, как ко мне относиться. И женщина по имени Лейла, которая, кажется, была здесь задолго до меня и не собирается уходить.

И есть мужчина с глазами цвета штормового неба, который смотрит на меня то как на дипломатический груз, то как на загадку, которую ему не терпится разгадать.

Я не знала, кто из них опаснее.

Но я знала одно: в моей прошлой жизни я пересмотрела достаточно турецких сериалов, чтобы понимать - в таких домах не бывает скучно. Здесь плетутся интриги, здесь за каждым словом стоит подтекст, здесь любовь и ненависть ходят рука об руку, и если ты хочешь выжить, ты должна играть по местным правилам.

Или придумать свои.

Я опустила руки и оглядела комнату. Шёлк на стенах. Резная ширма в углу. Окна с мушарабиями, сквозь которые пробивается свет. И далеко внизу, за кипарисами, - серая гладь Босфора, расчерченная треугольными парусами фелюг.

Я улыбнулась впервые за этот долгий, бесконечно долгий день.

-Что, барышня?-спросила Дуняша, заметив перемену в моём лице.

-Ничего,-сказала я.-Просто подумала, что здесь будет интересно.

Дуняша посмотрела на меня с плохо скрытым ужасом, но ничего не ответила.

А я продолжала улыбаться, потому что впервые за долгое время почувствовала не страх, не отчаяние, а азарт. Азарт игрока, который получил на руки сложные карты и теперь прикидывает, как их разыграть.