Глава 2. Эмир. Константинополь, особняк на Босфоре, октябрь 1856 года.

Я смотрел, как она уходит.

Она поднималась по лестнице медленно, всё с той же неестественно прямой спиной, которая поразила меня ещё на пристани. Спина княжны Вяземской не гнулась. Ни под тяжестью дорожного платья, ни под тяжестью обрушившегося на неё чужого мира. Это было первое, что я заметил, когда она спускалась по трапу парохода. Это была не испуганная девица, не надменная аристократка, а нечто среднее, чего я никак не мог определить. Она держалась так, словно прибыла не в османскую столицу, а на заседание военного совета, где каждый взгляд имеет значение и каждая ошибка может стоить жизни.

Я не ожидал этого. Я вообще не ожидал от этого брака ничего, кроме хлопот.

Когда султан Абдул-Меджид вызвал меня к себе два месяца назад и объявил, что переговоры с русским императором увенчались успехом и что одним из условий нового торгового договора станет мой брак с русской княжной, я выслушал его молча. Да и что я мог сказать? Султан не спрашивал моего согласия. Он просто ставил меня в известность. Точно так же, как я десять лет назад был поставлен в известность о том, что отправляюсь в Париж для обучения военному делу, а пять лет назад о том, что возвращаюсь в Константинополь и принимаю командование над полком. Жизнь османского генерала, даже если он носит европейский мундир и читает Вольтера в подлиннике, никогда не принадлежала ему самому. Она принадлежала султану, империи и долгу. И именно в таком порядке.

Поэтому я поклонился, приложил руку к сердцу и ответил, что почту за честь служить своему повелителю любым способом, какой он сочтёт нужным. Султан улыбнулся. Он всегда улыбался, когда его воля исполнялась без возражений.

-Ты не пожалеешь, Эмир-паша,-сказал он тогда, и его глаза, усталые и проницательные одновременно, на мгновение остановились на моём лице. -Русская княжна это не просто залог мира. Она ключ к Черноморской торговле. Англичане слишком усилились на наших рынках. Французы требуют невозможного. Русские… Русские готовы договариваться. И они предлагают то, чего не предлагал никто: прямые поставки зерна через проливы и снижение пошлин. Ты женишься на ней, и договор вступает в силу.

-Я понимаю, мой султан.

-Не думаю, что понимаешь,Эмир,- он покачал головой, и драгоценный камень на его тюрбане блеснул в полумраке тронного зала.-Ты думаешь, я навязываю тебе невесту. Но я даю тебе оружие. У тебя будет русская жена и это значит, что ни один английский посол, ни один французский советник не сможет обвинить тебя в симпатиях только к одной из держав. Ты станешь тем, кто держит равновесие. А равновесие в этом городе стоит дороже, чем золото.

Я снова поклонился и вышел, пятясь к дверям, как того требовал этикет. И только когда тяжёлые створки закрылись за моей спиной, позволил себе выдохнуть и потереть переносицу. Мой привычный жест, который всегда означал, что я думаю слишком много и слишком быстро.

Русская жена. Политический брак. Я знал, что рано или поздно это случится. Мне было двадцать восемь лет, я был генералом и дипломатом, и моя холостая жизнь уже стала предметом пересудов при дворе. Одни говорили, что Эмир-паша слишком разборчив. Другие, что он слишком любит свободу. А третьи, что он попросту не нашёл женщины, достойной его положения. Истина же заключалась в том, что я никогда не собирался жениться вовсе. По крайней мере, не так. Не на той, кого выберут за меня.

Но я был османским пашой, а не парижским буржуа. И мои желания никогда не имели значения.

За те два месяца, что прошли между разговором с султаном и прибытием княжны, я успел собрать о ней сведения. Тебе немногие, что можно было добыть через русское посольство. Софья Андреевна Вяземская. Девятнадцать лет. Единственная дочь покойного князя Андрея Петровича Вяземского, который когда-то служил по дипломатической части и даже бывал в Константинополе с каким-то поручением. Её мать умерла. Состояние расстроено. Опекун являлся троюродный дядюшка с репутацией человека прижимистого и не слишком щепетильного. Сама княжна была тихой, благовоспитанной, и здоровой, хотя недавно перенесла горячку. Она танцует, музицирует, говорит по-французски и немного по-немецки. Собой, по слухам, недурна.

Обычная девушка. Обычная невеста. Ничем не примечательная, кроме титула и гражданства.

Так я думал, пока не увидел её на пристани. И пока она не открыла рот.

Теперь, стоя у окна в опустевшей гостиной и глядя на серую воду Босфора, я прокручивал в голове всю сцену и не мог понять, что именно выбило меня из колеи. Может быть, то, как она спокойно встретила мой взгляд. Не кокетливо, не испуганно, а так, словно мы были равны? Может быть, то, как она взяла стаканчик с чаем и, едва пригубив, поставила его обратно с таким выражением лица, какое бывает у моего повара, когда ему подают несвежую рыбу? Или то, как она произнесла свою маленькую речь о пересушенном листе и перекипевшей воде,спокойно, обстоятельно, не заботясь о том, что сидит в гостиной османского паши, в окружении женщин, которые смотрят на неё как на чужачку, и говорит вещи, которые ни одна благовоспитанная девица не должна знать?

-Она знает, о чём говорит.

Голос Лейлы раздался у меня за спиной, и я не вздрогнул только потому, что привык к её манере подходить бесшумно.

-Я заметил,-ответил я, не оборачиваясь.

-Ты заметил больше, чем хотел показать. Я видела твоё лицо, Эмир. Ты смотрел на неё так, словно впервые увидел что-то интересное за много месяцев.

Теперь я обернулся. Лейла стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением спокойной иронии, которое всегда выводило меня из себя и одновременно внушало уважение. Она была единственной женщиной в этом доме, если не считать матери, которая говорила со мной без подобострастия и без боязни. Возможно, потому, что она вообще никого не боялась. Или потому, что ей было нечего терять.

-Ты слишком много видишь,-нахмурившись сказал я.

-Это мой недостаток.-Она пожала плечами и опустилась на диван, не спрашивая позволения.-Но ты не ответил.

-На что?

-На то, что ты о ней думаешь.

Я снова отвернулся к окну. Босфор сегодня был серым и неспокойным. Над проливом собирались низкие облака, и ветер гнал по воде мелкую рябь, в которой отражались купола мечетей на том берегу. Я смотрел на эту воду и пытался подобрать слова, которые не выдавали бы меня с головой.

-Думаю, что она не та, за кого её выдают,-произнёс я наконец.-Русское посольство описывало её как тихую, благовоспитанную девицу. Ты сама видела - она не тихая. И её воспитание… Не вполне обычное. Я никогда не встречал княжон, которые разбирались бы в сушке чайного листа.

-Может быть, ты просто встречал не тех женщин?

Я хмыкнул. Лейла умела говорить вещи, которые звучали как шутка, но не были ею.

-Дело не в чае,-сказал я, отходя от окна.-Дело в том, как она держится. Она приехала в чужую страну, к чужому мужчине, которого никогда не видела, в дом, где никто не говорит на её языке, и она не боится. Она не плакала, не дрожала, не опускала глаза. Она смотрела на меня так, словно это я был гостем, а она хозяйкой.

-Это тебя задело?

-Это меня насторожило.

Лейла помолчала, перебирая пальцами кисточку пояса. Потом подняла на меня свои глаза. Тёмно-медовые, глубокие, слишком много понимающие для женщины её возраста и положения.

-Ты боишься, что она окажется умнее, чем тебе хотелось бы,-сказала она тихо.-И что она не станет сидеть в гареме, вышивать и ждать, пока ты соизволишь обратить на неё внимание. Ты боишься, что она потребует от тебя большего, чем ты готов дать.

-Я ничего не боюсь,-сказал я резче, чем следовало.

-Тогда почему ты злишься?

Я открыл рот, чтобы возразить, и осёкся. Потому что она была права, чертовка, как всегда была права! Я действительно злился. Не на княжну, на себя. На то, что она сумела задеть меня за живое за какие-то четверть часа, хотя я дал себе слово оставаться равнодушным. На то, что её необычные глаза и странные речи о чае зацепились где-то в моём сознании и не желали оттуда уходить. На то, что я смотрел на неё и думал не о торговом договоре, не о воле султана, а о том, как она поведёт себя завтра, и послезавтра, и через месяц, когда привыкнет к этому дому и перестанет притворяться покорной.

Лейла поднялась с дивана и подошла ко мне. Близко. Так близко, как не позволяла себе ни одна другая женщина в этом доме. Положила руку на мой рукав.

-Эмир,-сказала она, и её голос стал мягче, женственнее, в нём появилась та теплота, которую она обычно прятала за колкостями и насмешками.-Ты мой друг. Может быть, единственный настоящий друг, который у меня остался. И я скажу тебе то, что ты не хочешь слышать: эта девушка может стать для тебя либо большой удачей, либо большой бедой. Всё зависит от того, как ты с ней поступишь.

Я посмотрел на неё сверху вниз. Лейла была ниже меня почти на голову, и сейчас, стоя рядом, она казалась очень юной и очень хрупкой. совсем не той уверенной в себе женщиной, какой она была всегда. Я вдруг подумал о том, как давно мы знакомы, и о том, сколько всего нас связывает, и о том, что никто в этом доме, даже моя мать, не знает всей правды о Лейле. О том, откуда она пришла. О том, что она пережила. О том, почему она осталась здесь и почему я никогда не позволю ей уйти.

-Я не обижу её,-сказал я.-Если ты об этом беспокоишься.

-Я беспокоюсь не о ней,-ответила Лейла и убрала руку с моего рукава.-Я беспокоюсь о тебе. Ты слишком привык всё контролировать, Эмир. Но люди - не армия, и брак - не военная кампания. Здесь не бывает окончательных побед. Здесь бывает только ежедневный труд.

Она повернулась и вышла из гостиной прежде, чем я успел ответить. Её шаги затихли в коридоре, и я снова остался один.

Я стоял у окна и смотрел, как ветер гонит по Босфору мелкую серую рябь, и думал о том, что Лейла, как всегда, попала в точку. Я действительно привык всё контролировать. Я строил свою жизнь, как строят крепость: камень за камнем, продуманно, без слабых мест. Военная карьера. Дипломатическое влияние. Уважение султана. Дом на Босфоре, где всё устроено по моему вкусу и где никто не смеет нарушать заведённый порядок. Мать, которую я почитаю. Сестра, которую я оберегаю. Лейла, которую я защищаю,и которая защищает меня в ответ, потому что мы с ней связаны чем-то, что сильнее крови, хотя никто в этом доме не знает, чем именно, и никогда не узнает, если я смогу это предотвратить.

И теперь в эту крепость вошла чужая женщина. Вошла с высоко поднятой головой и с разговорами о чае, которые поставили под сомнение всё, что я знал о русских княжнах.

Я отошёл от окна и направился к двери. Мне нужно было подумать. А думать лучше всего получалось в маленьком кабинете на втором этаже, куда никто не заходил без моего разрешения и где меня ждали бумаги, требующие внимания: доклады из военного министерства, письма от французского посла, проект нового торгового устава. Всё то, что составляло мою настоящую жизнь и что не имело никакого отношения к женщине, которая сейчас распаковывала свои сундуки в гостевой спальне.

Но когда я поднимался по лестнице, мои мысли снова и снова возвращались к ней. К тому, как она стояла на пристани. Высокая, тонкая, в своём нелепом дорожном платье, с лицом, которое казалось бы безмятежным, если бы не глаза. Глаза, которые смотрели на всё с цепким, оценивающим вниманием. Глаза, которые ничего не упускали. Ни моего холодного поклона, ни настороженных взглядов моей матери, ни присутствия Лейлы на отдельном пуфе.

Кстати, о Лейле. Я почувствовал укол совести, впрочем, сразу же подавленный. Я знал, что должен был представить её княжне. Знал, что её положение в доме выглядит двусмысленным и что любая новая жена, появившись здесь, немедленно начнёт задавать вопросы. Но я не мог заставить себя произнести эти слова. Потому что сказать «это Лейла, она живёт в моём доме» - значило либо солгать, либо сказать правду, которая была слишком опасной. А сказать «это Лейла, моя…» - тут я вообще не знал, какое слово подходит. Она не была моей любовницей, как, вероятно, решила княжна. Но она не была и просто другом, и не была родственницей, и не была никем из тех, кого легко объяснить постороннему человеку за три минуты вежливой беседы.

Лейла была Лейлой. Этого должно было хватить. Но я знал, что княжне этого не хватит.

В кабинете было сумрачно. Я зажёг лампу, хотя за окном ещё только начинало смеркаться, и сел за письменный стол. Массивный, французской работы, с бронзовыми ручками и зелёным сукном на столешнице. Этот стол я выписал из Парижа пять лет назад, когда вернулся в Константинополь и понял, что не могу работать за низким восточным столиком, поджав ноги и сидя на подушках. Моя мать тогда покачала головой и сказала, что Европа испортила меня. Моя сестра Айше, которой тогда было шестнадцать, принялась вертеться вокруг стола и разглядывать каждую деталь с тем жадным любопытством, с каким она разглядывала всё европейское. И только Лейла, увидев стол, сказала: «Наконец-то. Теперь ты сможешь работать, а не мучиться».

Лейла всегда понимала меня лучше, чем все остальные, включая мою собственную мать. Может быть, именно поэтому она до сих пор жила в моём доме, хотя прошло уже почти четыре года с того дня, когда я привёз её сюда.

Тот день я помнил с такой ясностью, словно он был вчера. Холодный ноябрьский вечер пятьдесят второго года. Я только что вернулся из инспекционной поездки по восточным провинциям и собирался провести вечер дома, в тишине, разбирая накопившиеся бумаги. Вместо этого меня вызвали в порт: таможенная стража задержала судно, шедшее под черкесским флагом. На борту обнаружили девушек. Совсем юных, почти детей, которых везли для продажи на невольничьем рынке. Я должен был оформить бумаги и отправить девушек в приют, но одна из них, самая старшая, отказалась идти. Она держалась за поручни корабля мёртвой хваткой и требовала, чтобы ей дали говорить с командиром. Командиром оказался я.

Девушке было двадцать два года, хотя выглядела она на восемнадцать. Голод и побои делают людей моложе их лет, странным образом. У неё были спутанные чёрные волосы, разорванное платье и глаза, в которых горело такое бешенство, что даже старый таможенный чиновник, повидавший на своём веку всякое, отступил на шаг. Она сказала, что она не рабыня. Она сказала, что она из знатного черкесского рода, что её похитили и что она требует, чтобы её выслушали.

Я выслушал. Она говорила на хорошем французском, с акцентом, но правильном, и каждое её слово дышало такой яростью и таким достоинством, что я понял: она не лжёт. Я проверил её историю. У меня были связи среди черкесской знати, и всё подтвердилось. Её звали Лейла. Её семья была вырезана во время междоусобной войны. Её похитили враги и собирались продать в Константинополе как наложницу. Она провела в трюме корабля три недели, питаясь объедками и ожидая смерти.

Я добился её освобождения. Это было непросто. Черкесские дела в ту пору были запутаны, и никто не хотел вмешиваться. Но я употребил всё своё влияние и в конце концов получил для неё бумаги, удостоверяющие её свободный статус. Я думал, что на этом всё закончится: она уедет к дальним родственникам в Анатолию или примет предложение французской миссии, которая как раз искала переводчиц с черкесского. Но Лейла не уехала. Она попросила остаться.

-Мне некуда ехать,-сказала она тогда, стоя в моём кабинете, в этом самом кабинете, и глядя на меня своими тёмно-медовыми глазами.-Моя семья мертва, мои земли захвачены, мои родственники, если они ещё живы, не захотят меня знать после того, что со мной случилось. Если ты выгонишь меня, я пойду на улицу, и через месяц меня найдут в Золотом Роге.

Она не плакала. Она вообще никогда не плакала. Она говорила о своей возможной смерти так же спокойно, как другие говорят о погоде. И это спокойствие убедило меня больше, чем любые слёзы.

-Ты можешь остаться,- ответил я.-В этом доме ты будешь под моей защитой. Но тебе придётся найти себе занятие. Я не держу бездельников, а ты не из тех, кто хочет жить из милости.

Она кивнула. И нашла занятие. Не одно, а множество. Она стала управлять моим домом, потому что моя мать, Гюльназ-ханым, была слишком стара и слишком больна для хозяйственных хлопот. Она взяла на себя переписку с французскими и английскими корреспондентами, потому что её французский был почти так же хорош, как мой. Она стала моими глазами и ушами в той части османского общества, куда мужчине не было доступа, - среди жён и наложниц, среди евнухов и служанок, среди тех, кто знал всё и не говорил ничего. Без неё я не смог бы сделать и половины того, что сделал за последние четыре года. И при этом между нами никогда ничего не было, в том смысле, в каком это обычно понимают. Ни прикосновений, ни поцелуев, ни намёков. Она была мне не сестрой и не любовницей, а кем-то, для кого в человеческом языке ещё не придумали слова. Соратницей. Спутницей. Человеком, который знает обо мне всё, и не осуждает.

Но теперь в доме появилась моя жена, и я не знал, как объяснить ей то, что сам не до конца понимал.

Я зажёг лампу на столе и разложил бумаги. Доклад из военного министерства: укрепления на Дунае требуют ремонта. Письмо от французского посла, моего давнего знакомого ещё по Парижу: он приглашал меня на званый вечер в следующий четверг и намекал, что некоторые члены дипломатического корпуса хотели бы видеть мою новобрачную. Проект торгового устава, тот самый, ради которого всё и затевалось: пошлины на русское зерно, пошлины на османский шёлк, квоты на чай и табак.

Чай.

Я отложил перо и усмехнулся собственным мыслям. Чай! Надо же было, чтобы моя невеста оказалась знатоком именно того продукта, который значился мелким шрифтом в приложении к договору. В основном тексте речь шла о зерне, о шёлке, о табаке, о товарах, которые имели стратегическое значение. Чай был мелочью, запятой в длинном списке, никто не обращал на него внимания. Никто, кроме этой странной русской княжны, которая с первого глотка определила, что наш чай пересушен, и не побоялась сказать об этом вслух, сидя в гостиной у незнакомых людей.

Что она ещё знает? Что она ещё умеет? И, что гораздо важнее, зачем русскому посольству понадобилось выдавать такую женщину за тихую и благовоспитанную? Они не знали о её… Особенностях? Или знали и намеренно скрывали?

Я потёр переносицу. Вопросов было больше, чем ответов, и это меня раздражало. Я привык к тому, что в любой ситуации владею всей полнотой информации. Сейчас же передо мной был человек, которого я не понимал, и это ощущение было сродни тому, что испытываешь, когда в знакомой комнате вдруг обнаруживаешь потайную дверь.

В дверь кабинета постучали. Коротко, сухо, по-деловому.

-Войдите,-сказал я.

Дверь отворилась, и на пороге появилась моя мать. Гюльназ-ханым была из тех женщин, которые никогда не входят в комнату бесшумно, даже если хотят. Она заполняла собой пространство, не телом, хотя тело её с годами стало грузным, а какой-то внутренней силой, которая ощущалась физически. Сейчас она вошла, плотно закрыла за собой дверь и остановилась у края моего стола, сложив руки на животе.

-Ты работаешь,-сказала она по-турецки. Это был не вопрос.

-Да, матушка.

-В день приезда невесты ты сидишь над бумагами.

Я отложил перо и откинулся на спинку кресла. Спорить с Гюльназ-ханым было бесполезно. Я усвоил это ещё в детстве, когда пытался объяснить ей, почему хочу учиться во Франции, а не оставаться в Стамбуле и не поступать на службу к какому-нибудь провинциальному паше. Она выслушала меня тогда, не перебивая, а потом сказала: «Ты поедешь, потому что я так решила». И всё. Моя учёба в Париже была устроена ею, а не мной. Она вообще устраивала в моей жизни куда больше, чем я готов был признать.

-Я ждал вас, матушка,-сказал я.-Присаживайтесь.

Она села в кресло напротив. Не на диван у стены, а именно в кресло, лицом ко мне, как садилась всегда, когда предстоял важный разговор. Некоторое время она молчала, разглядывая моё лицо с тем проницательным выражением, которое появлялось у неё, только когда она собиралась говорить о чём-то по-настоящему важном.

-Она не такая, как я ожидала,- произнесла наконец Гюльназ-ханым.- Эта русская княжна.

-Я заметил.

-Ты заметил больше, чем заметила я. Ты смотрел на неё, Эмир. По-настоящему смотрел. Я не видела, чтобы ты так смотрел на женщину с тех пор…

Она не закончила. Я знал, что она хотела сказать: «с тех пор, как мы потеряли твоего отца». Но отец умер пятнадцать лет назад, когда мне было тринадцать, и с тех пор я сам стал мужчиной в этом доме. С тех пор я отвечал за всё. За мать, за сестру, за земли, за имя, за будущее. И женщинам в моей жизни отводилось строго определённое место: приятное, но не обязательное; временное, но не постоянное.

-Я смотрел на неё, потому что пытаюсь понять, кто она такая,- сказал я спокойно.-Русские прислали мне жену, о которой я ничего не знаю. Это не та тихая девица, которую они описывали. Она разбирается в том, в чём не разбирается ни одна женщина, которую я встречал. И она не боится. Ты сама видела. Она не боится ни меня, ни тебя, ни этого дома. Меня это настораживает.

-А меня нет,-отрезала Гюльназ-ханым.- Твой отец, да упокоит Аллах его душу, тоже не боялся ничего, когда я впервые его увидела. Он стоял перед моим отцом и просил моей руки, хотя у него не было ни титула, ни состояния, ни влияния. Только глаза, такие же, как у тебя, и вера в то, что он добьётся всего, чего захочет. Мой отец сказал тогда: «Этот человек либо станет великим, либо погубит себя и тебя вместе с собой». Он стал великим. И она, твоя княжна, смотрит так же, как смотрел твой отец. Как будто этот мир принадлежит ей, и осталось только доказать это всем остальным.

Я молчал. Сравнение с отцом было неожиданным и не вполне понятным. Отец был для меня фигурой почти мифической. Я помнил его высоким, сильным, с такими же светлыми глазами, как у меня, и с таким же твёрдым характером. Он умер, когда мне было тринадцать, оставив после себя долги, которые я выплачивал потом годами, и имя, которое я должен был восстановить. Я не был на него похож. Я был расчётливее, осторожнее, циничнее. Я не верил в судьбу, в великие страсти и в то, что можно добиться всего, чего захочешь, просто потому, что ты этого хочешь.

-Ты хочешь сказать, что одобряешь этот брак?-спросил я, уходя от опасной темы.

-Я хочу сказать, что ты должен дать ей шанс.-Гюльназ-ханым подалась вперёд, и её серо-голубые глаза, так похожие на мои, упёрлись в моё лицо с требовательной настойчивостью.-Ты получил жену не по своему выбору. Хорошо, Аллах свидетель, я тоже не выбирала твоего отца, это сделал за меня мой отец. Но из этого выросло… Выросло всё, что у нас есть. Ты. Айше. Этот дом. Наше положение. Всё началось с брака, который мы оба считали навязанным. А закончилось тем, что я плакала над его могилой десять лет и не вышла за другого, хотя мне предлагали.

Я отвёл глаза. Мать редко говорила об отце, и каждый раз, когда она это делала, я чувствовал себя неловко, словно вторгался в ту часть её жизни, которая была закрыта для всех, включая меня.

-Я дам ей шанс, матушка,-сказал я.-Но большего не обещаю.

-Большего никто и не просит.-Она поднялась, оправляя складки бархатного платья.-Я прошу только об одном: не суди её по себе. Ты привык думать, что люди всегда преследуют какую-то скрытую цель. Может быть, у неё нет никакой цели. Может быть, она просто хочет жить как все мы.

Она направилась к двери, но на пороге задержалась.

-И ещё, Эмир. Лейла.

Я напрягся.

-Лейла была тебе хорошим другом все эти годы,-продолжала Гюльназ-ханым, не оборачиваясь.-Но теперь у тебя есть жена. Подумай о том, как это выглядит со стороны. Для русской княжны. Для прислуги. Для тех, кто следит за нашим домом и ждёт повода для сплетен.

-Лейла член этого дома,-сказал я ровно, хотя внутри всё похолодело.-Так было и так будет.

-Я не говорю, чтобы ты её выгонял.-Мать обернулась, и лицо её было спокойным и печальным одновременно.-Я говорю, чтобы ты подумал о том, как объяснить это своей жене. Потому что рано или поздно она спросит. И если ты не ответишь, ответят другие. И их ответы могут тебе не понравиться.

Она вышла, закрыв за собой дверь, на этот раз мягко, почти беззвучно.

Я остался сидеть за столом, глядя на зажжённую лампу и чувствуя, как внутри медленно закипает глухое раздражение. Мать была права, как всегда была права, но от этого не становилось легче. Потому что она поставила передо мной задачу, которую я не знал, как решить.

Как объяснить новой жене присутствие в доме молодой красивой женщины, которая не является ни родственницей, ни служанкой? Как рассказать правду, не раскрыв того, что я поклялся хранить в тайне? И как сделать это так, чтобы не ранить ни одну, ни другую?

Я не знал. И это было самым неприятным из всего, что случилось со мной за последние месяцы.

Я встал из-за стола и подошёл к окну. За окном уже смеркалось. Короткий осенний день уступал место сумеркам, и на том берегу Босфора зажигались первые огни. Дом напротив, принадлежавший, кажется, какому-то армянскому купцу, светился жёлтыми окнами. Где-то далеко, со стороны порта, доносился протяжный гудок парохода, одного из тех новых паровых кораблей, которые всё чаще появлялись в проливе.

Я стоял и думал о том, что моя жизнь, ещё вчера такая понятная и устроенная, вдруг стала сложной. Я думал о женщине, которая сейчас находилась в комнате на втором этаже, о незнакомке с глазами, которые ничего не упускали, и с речами, которые ставили в тупик. Я думал о Лейле, которая четыре года была моей опорой и которая теперь, возможно, станет проблемой. Я думал о матери, которая сравнила мою невесту с моим отцом, и это сравнение почему-то не шло у меня из головы.

И ещё я думал о чае. О том, как она взяла стаканчик. Осторожно, почти благоговейно, и как её лицо на мгновение изменилось, когда она попробовала напиток. Это было лицо человека, который узнал что-то важное и принял решение. Я не знал, что именно она узнала и какое решение приняла. Но я чувствовал, что это решение каким-то образом изменит всё.

Я отошёл от окна и направился к двери. Пора было спускаться к ужину. Пора было посмотреть в лицо женщине, которая стала моей женой, и попытаться понять, кто она такая на самом деле.

Остальное - интриги, тайны, объяснения, могло подождать до завтра.

Но когда я проходил мимо гостевой спальни, дверь её была приоткрыта, и до меня донёсся голос княжны. Она говорила что-то по-русски своей горничной. Я не понял слов, но уловил интонацию: спокойную, обстоятельную, с лёгкими нотками юмора, который был совершенно неуместен в положении женщины, только что прибывшей в чужую страну к чужому мужу.

Я замедлил шаг, но не остановился. И только в конце коридора позволил себе короткую усмешку.

Кажется, султан Абдул-Меджид, сам того не зная, подарил мне не просто жену. Кажется, он подарил мне загадку.

А загадки я любил.