Глава 3. Софья. Константинополь, октябрь — ноябрь 1856 года

Церемония состоялась на пятый день после моего приезда.

За эти пять дней я успела немного освоиться в особняке на Босфоре, хотя слово «освоиться» здесь следовало употреблять с большой осторожностью. Я выучила расположение комнат. Гостиная была внизу, столовая рядом с ней, кухня в отдельной пристройке, чтобы запахи не проникали в дом, библиотека на втором этаже, моя спальня и спальня Эмира в противоположных концах коридора, но по-настоящему понять, как живёт этот дом, я пока не могла. Слишком многое здесь определялось незримыми правилами, которые никто не спешил мне объяснять. Я ловила обрывки турецких фраз, значение которых оставалось тёмным; замечала, как служанки замирают, когда мимо проходит Гюльназ-ханым; видела, как Лейла входит в библиотеку без стука, тогда как все остальные, включая Айше, предварительно справлялись у секретаря, не занят ли Эмир. Всё это складывалось в сложную мозаику, и у меня пока не было ключа, чтобы её собрать.

Но сейчас было не до мозаик. Сейчас мне предстояло выйти замуж по чужим законам, в чужой стране, перед лицом чужих людей, которые смотрели на меня с любопытством, смешанным с недоверием. И я должна была пройти через это с достоинством, хотя бы потому, что другого выбора у меня не оставалось.

Утро началось с того, что Дуняша, ворвавшись в мою комнату с круглыми от ужаса глазами, сообщила, что меня ждут в хамаме.

-Где?-переспросила я, ещё не вполне проснувшись.

-В бане ихней, княжна.-Дуняша перекрестилась мелко, торопливо, словно одно упоминание о турецкой бане требовало немедленной защиты от нечистой силы.-Там уже и Гюльназ-ханым, и Айше-ханым, и эта... Лейла-ханым тоже. Велели вас привести.

Я села на постели, откидывая расшитое шёлковое покрывало, которым меня укрывали на ночь, настоящая Софья, видимо, привыкла мёрзнуть даже в тепле, но я за эти дни оценила и плотные одеяла, и горячие грелки, которые служанки подкладывали мне в ноги. В доме Эмира-паши о комфорте заботились с той же тщательностью, с какой военные заботятся о снаряжении: ничего лишнего, но всё, что нужно, самого высшего качества.

-Хорошо,-сказала я, поднимаясь. -Помоги одеться. Что там носят в баню?

Дуняша всплеснула руками, и я поняла, что вопрос был глупым. В баню, судя по всему, не одевались вовсе. Но мне предстояло узнать это на собственном опыте.

Хамам оказался устроенным прямо в доме, вернее, в отдельной пристройке, соединённой с главным зданием крытым переходом. Я ожидала увидеть нечто вроде общественных бань, которые мне доводилось наблюдать в Стамбуле будущего, шумных, многолюдных, с мраморными чашами и фонтанами. Но домашний хамам Эмира-паши был небольшим и изысканно отделанным: три комнаты, переходящие одна в другую, с куполообразными потолками, в которых были проделаны круглые отверстия для света, и с мраморным полом, подогреваемым снизу так умело, что ноги ступали по нему с удовольствием, а не с содроганием.

Женщины дома уже собрались в тёплой комнате, что предшествовала парной. Гюльназ-ханым восседала на широкой мраморной скамье, застеленной мягкими полотенцами, и выглядела так, словно всю свою жизнь провела именно здесь: влажный воздух молодил её, разглаживал морщины у глаз, делал кожу бархатистой и сияющей. Айше примостилась рядом, поджав под себя ноги, и с любопытством разглядывала меня, пока я нерешительно замерла на пороге, не зная, что мне делать со своей сорочкой, снимать её или оставаться в ней. Лейла стояла у мраморной чаши с горячей водой и, кажется, даже не смотрела в мою сторону, но я почему-то чувствовала на себе её пристальное, невидимое внимание.

-Входи,-сказала Гюльназ-ханым по-французски, делая приглашающий жест.-Сегодня важный день, и к важному дню нужно готовить тело, а не только душу. Ты когда-нибудь была в хамаме?

-Нет,-честно ответила я.

-Тогда смотри и учись. Айше, покажи ей.

Айше соскользнула со скамьи с грацией, которая удивила меня, до сих пор она казалась мне немного угловатой, по-девичьи неловкой, но здесь, в хамаме, она двигалась так, словно помещение это было её естественной средой обитания. Она подошла ко мне, взяла за руку и потянула за собой в соседнюю комнату, где было ещё теплее и где с потолка струился мягкий пар, оседавший на мраморе мелкими капельками.

-Снимай всё,-сказала она просто.

Я колебалась ровно одну секунду. Потом пожала плечами и стянула сорочку через голову. В конце концов, я была женщиной из двадцать первого века, и нагота перед другими женщинами не была для меня чем-то немыслимым. Кроме того, в турецких сериалах сцены в хамаме выглядели всегда потрясающе красиво, и я не могла упустить возможность испытать это на себе.

Айше, заметив, что я справилась сама, кивнула одобрительно и опустилась на мраморную скамью, похлопав ладонью по месту рядом с собой. Я села. Скамья была тёплой и удивительно приятной на ощупь, и пар, обволакивавший тело, расслаблял мышцы так, словно я погружалась в горячую воду.

-У тебя хорошая кожа,-заметила Айше, разглядывая меня с тем же оценивающим любопытством, с каким она смотрела на меня в первый день. -У русских женщин всегда такая светлая кожа?

-Не у всех,- ответила я.-У тех, кто живёт на севере,да. У тех, кто южнее,темнее.

-А ты с севера?

-Из Тверской губернии. Это довольно далеко на север от Москвы. Зимой там много снега, а летом комары.

Айше хихикнула и тут же прикрыла рот ладошкой, словно смеяться в хамаме было неприлично. Но глаза её блестели весело, и впервые за всё время нашего знакомства я увидела в ней не настороженную сестру османского паши, а просто молодую девушку, которой хочется поболтать и посмеяться. Я почувствовала, как напряжение, сковывавшее меня все последние дни, начинает понемногу отпускать, растворяясь в горячем пару.

-Расскажи мне что-нибудь о России,-попросила Айше, подзывая служанку, которая появилась откуда-то из пара с медным тазом в руках.-Я никогда там не была и, наверное, никогда не буду. Какие там дома? Какие платья носят? Правда ли, что русские царицы носят бриллианты каждый день, даже за завтраком?

Служанка тем временем налила мне на плечи тёплой воды, достаточно тёплой, чтобы кожа отозвалась благодарной дрожью, но не настолько горячей, чтобы обжечь, и принялась медленно растирать мою спину грубой шёлковой рукавицей. Ощущение было неожиданным и странным, но приятным: кожа словно просыпалась от долгого сна, начинала дышать, впитывать влагу и тепло. Я закрыла глаза и начала рассказывать, о России, о Петербурге, который настоящая Софья видела в детстве и о котором у меня сохранились обрывочные, но яркие воспоминания, о заснеженных полях, о балах и самоварах. Айше слушала, время от времени вставляя вопросы, и постепенно наша беседа перетекла из русских тем в османские: она принялась расспрашивать меня о том, нравится ли мне Стамбул, видела ли я уже султанский дворец, пробовала ли настоящий турецкий кофе.

-Кофе ещё не пробовала,-призналась я.-Только тот чай, что подавали в первый день.

Айше поморщилась.

-Это был плохой чай.-сказала она без обиняков.-Ты была права тогда, хотя матушка рассердилась. У нас в доме заваривают чай слишком крепко, я тоже не люблю. Но я думала, что это просто... Ну, что чай всегда такой. А ты сказала, что он может быть другим. Это правда?

-Правда. Чай может быть очень разным. Существуют сотни сортов, и каждый требует своего способа заваривания. Температура воды, время настаивания, посуда, даже погода за окном, всё это влияет на вкус.

Айше посмотрела на меня с недоверием, но и с явным интересом.

-Ты говоришь, как мой брат, когда он рассуждает о военной тактике,- заметила она.-У него тоже всё всегда сложно и зависит от сотни мелочей. Может быть, поэтому он на тебя так смотрит.

-Как «так»?-спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

-Как будто ты - задача, которую он ещё не решил.-Айше улыбнулась, обнажая мелкие белые зубы.-Эмир не любит нерешённых задач. Он будет думать о тебе, пока не поймёт, что к чему. Это хорошо. Он о многих людях вообще не думает.

Я не нашлась, что ответить. Служанка уже закончила скрабировать мою кожу и перешла к мытью волос. Мягкими, пахнущими розами, и движениями которые успокаивали и расслабляли. Я закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать: горячую воду, скользящую по лицу, аромат розового масла, которым была пропитана мочалка, приглушённый свет, льющийся сквозь круглые отверстия в куполе.

Может быть, думала я, это и есть тот самый восточный покой, о котором я столько читала и смотрела в сериалах. Может быть, здесь, в хамаме, сходятся все пути и развязываются все узлы. Может быть, именно здесь решаются дела и заключаются союзы, которые потом выходят наружу в виде политических решений и военных походов. И если так, то я только что сделала важный шаг: завоевала расположение сестры моего мужа, пусть пока и небольшое.

Потом мы переместились в холодную комнату, не холодную по-настоящему, а просто менее жаркую, чем парная, и служанки принесли простыни, пахнущие лавандой, в которые нас завернули, как коконы. Гюльназ-ханым уже сидела там, величественная и довольная, и Лейла, которую я почти не видела всё время, что мылись, тоже оказалась рядом. Её волосы, ещё влажные после мытья, лежали на плечах, и в мягком свете хамама она выглядела такой умиротворённой и прекрасной, что у меня на мгновение перехватило дыхание от невольной зависти. Нет, не зависти, скорее восхищения. Такой красоте можно было только удивляться, её невозможно было воспроизвести или украсть.

-Теперь ты готова,-сказала Гюльназ-ханым, оглядывая меня.-Кожа чистая, волосы убраны, тело расслаблено. Хорошая невеста должна входить в брак спокойной и ясной, как вода в Босфоре.

Я поблагодарила её и позволила увести себя обратно в дом, где уже ждало свадебное платье, сшитое в спешке за эти несколько дней, но всё же достаточно красивое: белый шёлк, расшитый серебряными нитями, с длинным шлейфом и кружевным воротником, закрывавшим горло. Османские портнихи, работавшие под руководством Гюльназ-ханым, постарались соединить восточные и европейские традиции, так что платье получилось странным, но удивительно гармоничным. Ни русским, ни турецким, а каким-то особым, созданным специально для этого случая и для этой невесты.

Сама церемония прошла, как я и ожидала, без лишней помпы и без русской душевности, к которой я, честно говоря, всё равно не привыкла за четыре месяца в теле настоящей Софьи. Мы с Эмиром стояли перед кади - судьёй, который был приглашён в дом специально для этого случая, и повторяли слова, которых я не понимала, потому что произносили их на арабском языке, а не на французском и не на турецком. Эмир, впрочем, понимал: я видела, как сосредоточенно он хмурился, когда имам читал суры из Корана, и как твёрдо он произносил свою часть брачного договора. Потом настал мой черёд. Мне подсказали, что нужно произнести формулу согласия, и я произнесла её, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. Я не знала, что именно говорю, но понимала главное: я соглашаюсь быть женой этого человека по мусульманскому обряду, сохраняя при этом свою христианскую веру, что было исключением из правил, дарованным особым разрешением шейх-уль-ислама.

Когда всё закончилось и кади объявил нас мужем и женой, Эмир повернулся ко мне и посмотрел долгим, испытующим взглядом. В его глазах, серо-голубых, обведённых чёрным, я не прочла ни тепла, ни враждебности, ни даже любопытства, которое заметила раньше. Только какое-то странное, напряжённое ожидание, словно он ждал от меня чего-то, чего я ещё не сделала. Потом он медленно наклонил голову, коснулся губами моего лба, лёгкое, почти невесомое прикосновение, и отошёл в сторону, к мужчинам, которые ждали его с поздравлениями.

Вот так я стала женой.

После церемонии состоялся званый ужин, на который собрались родственники Эмира и несколько дипломатов из русского посольства (последние смотрели на меня с тем же любопытством, с каким смотрели на меня все остальные, но ещё и с примесью какой-то настороженной гордости, словно я была их личным достижением, их экспонатом на османской ярмарке). Я сидела во главе стола рядом с Эмиром, который почти не разговаривал со мной, а только вежливо улыбался гостям и произносил положенные тосты на французском и турецком. Я старалась соответствовать: ела медленно, пила мало, поддерживала разговор с русским послом, который расспрашивал меня о здоровье и благосклонно кивал, когда я отвечала, что всем довольна. Я не была довольна. Я была измучена, оглушена и совершенно не понимала, что теперь будет. Но говорить об этом вслух не собиралась.

Наступил вечер, гости разъехались, слуги убрали со столов, и дом снова погрузился в ту особую тишину, какая бывает только после долгого и шумного праздника, когда все звуки впитаны коврами и портьерами, и остаётся только далёкий плеск Босфора где-то внизу. Меня проводили в ту же гостевую спальню, которую я занимала до церемонии, и я поняла, что сегодня, и возможно, ещё много дней, ничего не изменится. Эмир не придёт. Он остался в своей половине дома, и дверь между нами была такой же реальной и ощутимой, как граница между нашими государствами, которую мы были призваны соединить.

Меня это, честно говоря, вполне устраивало. Мне нужно было время. Время, чтобы привыкнуть, освоиться и понять, как жить дальше.

Следующие несколько недель я посвятила именно этому: привыканию. И начала с одежды.

Та одежда, которую я привезла с собой из России, не годилась для Константинополя почти ни с какой точки зрения. Она была скроена для северного климата. Шерсть, сукно, плотные ткани, закрытые воротники, и в мягкой, влажной осени Босфора я в ней просто задыхалась. Кроме того, она была скроена для русской женщины, а не для османской жены, и, как я быстро поняла, одежда в этом мире была не просто тканью и нитками, а языком. По платью можно было прочитать статус, положение, характер и даже намерения человека. Мои русские платья говорили: «я чужая». А мне нужно было, чтобы они говорили что-то другое.

Поэтому через несколько дней после свадьбы я набралась смелости и попросила аудиенции у Гюльназ-ханым. Аудиенции, потому что иначе назвать визит в её покои было нельзя: мать Эмира управляла женской половиной дома так же твёрдо и властно, как её сын управлял делами за его пределами, и просто так зайти к ней поболтать было невозможно. Нужно было просить разрешения. Нужно было ждать, когда она назначит время. Нужно было входить с поклоном и стоять, пока она не предложит сесть.

Всё это напоминало мне сцены из «Великолепного века», где Хюррем-султан входила к валиде-султан с трепещущим сердцем и гордо поднятой головой. Я, разумеется, не была Хюррем, а Гюльназ-ханым не была валиде, но ощущение драматической торжественности момента от этого не уменьшалось, и я ловила себя на том, что беззвучно напеваю про себя мелодию из заставки сериала( исключительно для поднятия боевого духа.)

Гюльназ-ханым приняла меня в своих покоях. Это была просторная комната с окнами в сад, где на низких диванах громоздились горы шёлковых подушек, а на мраморном столике стоял поднос с неминуемым кофе. Она выслушала мою просьбу - помочь мне разобраться в османском платье, - и на её лице мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

-Я думала, когда же ты попросишь,-сказала она, поднося к губам крошечную кофейную чашечку.-Русские платья, конечно, хороши для русской зимы, но здесь они ни к чему. Кроме того, жена Эмира-паши должна выглядеть соответственно своему положению, а не как приезжая гувернантка.

Я проглотила «гувернантку» молча, хотя внутри меня всё заклокотало. Гюльназ-ханым явно умела говорить вещи, которые балансировали на грани между заботой и оскорблением, и делала это с таким мастерством, что нельзя было понять, хотела ли она меня задеть или просто не задумывалась о том, как звучат её слова. Я решила считать, что не задумывалась. Пока.

Тем же вечером в мою комнату внесли несколько больших сундуков, и началось то, что я про себя назвала курсом молодого османского бойца. Гюльназ-ханым, Айше и Лейла - все трое явились в мою спальню и расселись на диванах, как зрительницы в театре, в то время как служанки принялись извлекать из сундуков ткани, платья, шаровары, пояса и головные уборы.

-Начнём с основ,-сказала Гюльназ-ханым тоном профессора, приступающего к лекции.-Османская женщина благородного происхождения носит несколько слоёв одежды. Нижний слой - шаровары и тонкая рубашка, шёлковая или хлопковая, по сезону. Поверх рубашки - антери, длинное платье с узкими рукавами, которое может быть распашным или глухим. Поверх антери - кафтан или жилет, который называется «елек». И наконец, когда ты выходишь из дома, ты надеваешь ферредже - верхнее платье с капюшоном, которое скрывает всё, кроме лица, а лицо закрываешь яшмаком - специальной вуалью. Ты поняла?

Я кивнула, хотя на самом деле пыталась запомнить названия и соотнести их с теми образами, которые видела в сериалах. В сериалах, конечно, все эти слои выглядели сногсшибательно, но сейчас, глядя на ворох тканей, я понимала, что самостоятельно облачиться во всё это будет почти невозможно. К счастью, у меня была Дуняша, и теперь, похоже, к ней присоединятся новые служанки, выделенные Гюльназ-ханым.

-А теперь,-продолжала Гюльназ-ханым, делая знак служанкам,-давай посмотрим, что тебе подойдёт.

Они меня раздели. Это было неловко, стоять перед тремя чужими женщинами в одной сорочке, пока служанки снимали с меня мерки прямо поверх ткани, но я снова напомнила себе, что героини турецких сериалов проходят через куда более унизительные испытания и не жалуются. Я тоже не буду жаловаться.

Потом началась примерка, и вот тут я неожиданно для себя увлеклась. Ткани, вот что поразило меня в первую очередь. Шёлк такой плотности, что он струился сквозь пальцы, как вода, но при этом держал форму. Бархат глубокого гранатового цвета, который менял оттенок в зависимости от освещения. Парча, расшитая золотой и серебряной нитью с таким мастерством, что казалось, будто узоры растут из самой ткани, а не нанесены сверху. И конечно, хлопок. Тончайший, полупрозрачный, прохладный на ощупь, идеальный для нижних рубашек и шаровар.

-У тебя хороший вкус,-вдруг сказала Лейла, когда я дольше обычного задержала руку на отрезе бирюзового шёлка.-Бирюза тебе пойдёт. У тебя светлая кожа, и этот цвет подчеркнёт её, а не сделает бледной.

Я посмотрела на неё, ожидая подвоха, но Лейла не улыбалась насмешливо, она разглядывала ткань с тем же деловым видом, с каким я разглядывала чайные листья. И я поняла, что она действительно пытается помочь. Это было неожиданно и немного сбивало с толку, потому что я до сих пор не знала, кем эта женщина приходится моему мужу и как мне к ней относиться. Но сейчас, когда она стояла рядом и обсуждала оттенки шёлка, как обычная женщина обсуждает с другой женщиной наряды, я решила, что враждовать с ней по меньшей мере глупо. По крайней мере, пока я не знаю всей правды.

-Спасибо,-сказала я.-Ты очень добра.

-Я не добра,-ответила Лейла спокойно, — я практична. Если ты будешь хорошо одета, это пойдёт на пользу дому, а не только тебе. Жена паши - это лицо паши. Запомни это.

Я запомнила. И через несколько часов, когда примерка наконец закончилась и мне оставили целый гардероб новых платьев на любой случай. Домашние, выходные, для приёмов, для ужинов, я стояла перед зеркалом и смотрела на незнакомку в бирюзовом антери, расшитом серебром. Незнакомка смотрела на меня, и в её глазах, обведённых лёгкой сурьмой (Айше настояла на том, чтобы попробовать), светилось что-то новое. Это было любопытство, смешанное с осторожной надеждой.

Я становилась другой. Не Софьей Вяземской, не Софьей из будущего. А кем-то третьим. И этот третий человек пока был мне самой незнаком, но я чувствовала, что он мне понравится, когда я наконец с ним познакомлюсь.

С пищей дела обстояли сложнее.

Османская кухня, как я быстро убедилась, имела мало общего с тем, что я привыкла есть в России. И совсем ничего общего с тем, что я ела в своей прошлой жизни, где мой рацион состоял в основном из риса, куриной грудки и бесконечных образцов чая, которые я дегустировала в течение рабочего дня. Здесь же еда была... Другой. Не хуже и не лучше, просто другой, и моему желудку, привыкшему к русским щам и кашам, требовалось время, чтобы принять это разнообразие.

Первое, что меня поразило, это количество специй. Русская кухня, которую я знала по нескольким месяцам жизни в вяземском доме, была простой и сытной: мясо, капуста, картофель, хлеб, изредка рыба, и всё это приправлено солью, перцем и укропом, очень большим количеством укропа. Османская кухня была другой вселенной. Здесь всё было приправлено, промариновано, присыпано или пропитано: шафран окрашивал рис в золотистый цвет, тмин придавал мясу остроту, корица и гвоздика проникали в сладкие блюда и в некоторые мясные, мята и укроп соседствовали с чесноком в холодных закусках.

Завтрак в доме Эмира-паши был лёгким. Белый овечий сыр, маслины, свежий хлеб, который здесь называли «экмек», немного мёда, иногда варёные яйца и обязательно чай или кофе. Я поначалу удивлялась: как можно жить на таком скудном, по русским меркам, завтраке? Но уже через несколько дней поняла, что после завтрака здесь не голодали, а просто ждали обеда, который подавали рано, около полудня, и ужина, который наступал поздно, после захода солнца. И обед, и ужин были плотными, многосоставными, и каждый раз стол накрывали так, словно ждали по меньшей мере султана.

Меню, насколько я его запомнила за первые недели, было примерно таким. Сначала подавали мезе - маленькие тарелочки с закусками: тут были и запечённые баклажаны с йогуртом, и фаршированные виноградные листья, которые назывались «долма», и пюре из нута, сбрызнутое оливковым маслом, и вяленое мясо, нарезанное тончайшими ломтиками, и солёная рыба. Затем следовал суп - лёгкий, часто чечевичный или йогуртовый, - который подавали в маленьких чашках, чтобы не перебить аппетит перед главным блюдом. Главное блюдо могло быть мясным или рыбным: ягнёнок, тушённый с черносливом и миндалём, курица с шафрановым рисом, рыба, запечённая в гранатовом соусе. И наконец, десерт: пахлава с фисташками, лукум, запечённая айва с каймаком, рисовая сладость, которую называли «сютлач».

Русская часть меня, привыкшая к сытной, но не слишком разнообразной еде, поначалу терялась в этом гастрономическом изобилии и не знала, за что хвататься в первую очередь. Но другая часть, та, что в прошлой жизни перепробовала десятки сортов чая и научилась различать тончайшие нюансы вкуса, эта часть была в восторге. Потому что османская кухня, как я быстро поняла, была построена на том же принципе, что и чайное искусство: всё дело в балансе. Ни один вкус не должен был доминировать; сладкое уравновешивало солёное, кислое - жирное, пряное - пресное, и всё вместе складывалось в гармоничную картину, в которой каждый компонент играл свою строго определённую роль.

Я сказала об этом как-то за ужином, когда Гюльназ-ханым спросила меня, нравится ли мне османская кухня. Я ответила, что да, и добавила про баланс, просто, без претензий, как говорят о том, что хорошо знаешь и любишь. Гюльназ-ханым на мгновение замерла с вилкой в руке, и я уже испугалась, что снова ляпнула лишнее, но потом она кивнула, медленно, словно соглашаясь с чем-то, что не ожидала от меня услышать.

-Ты странно рассуждаешь для русской, — сказала она.-Но в твоих словах есть правда. Моя собственная бабушка, да упокоит Аллах её душу, говорила то же самое: что повар должен быть как канатоходец - всё время искать равновесие.

-В чае тоже самое,-сказала я прежде, чем успела себя остановить.-Слишком много горечи и напиток становится неприятным. Слишком мало и он кажется пустым. Нужно найти точку равновесия, и тогда чай раскрывается полностью.

Эмир, сидевший на противоположном конце стола и до того молча евший, вдруг поднял глаза от тарелки.

-Ты говоришь о чае так, словно это живое существо,-заметил он.

-Может быть, так и есть,-ответила я.-В Китае говорят, что у каждого чайного листа есть душа, которую можно либо оживить правильным завариванием, либо убить небрежностью.

Эмир посмотрел на меня долгим взглядом, тем самым взглядом, который Айше назвала « нерешённой задачей», и ничего не ответил. Но я заметила, что до конца ужина он несколько раз поднимал голову и смотрел в мою сторону, хотя я никак не могла понять, что именно он пытается во мне разглядеть.

Бывали в моей новой жизни и другие маленькие открытия. Я узнала, что османские женщины не сидят без дела. Они управляют хозяйством с такой эффективностью, которой могло бы позавидовать иное предприятие двадцать первого века. Гюльназ-ханым каждое утро принимала доклады от экономки, смотрела счета, проверяла кладовые и отдавала распоряжения насчёт обедов, уборки, ремонта и слуг. Айше, несмотря на свою юность и кажущуюся легкомысленность, отвечала за гардероб матери и за переписку с родственниками. А Лейла, как я постепенно поняла, вела дела Эмира. Его корреспонденцию, его записи, его деловые встречи, и делала это так свободно, словно занималась этим всегда. Она знала французский не хуже самого Эмира, могла написать письмо под диктовку на турецком, арабском и итальянском и разбиралась в политике не хуже любого дипломата.

Я поначалу наблюдала за ней с настороженностью, всё-таки мой опыт просмотра турецких сериалов подсказывал, что красивая женщина в доме мужа, не связанная с ним узами родства, это всегда проблема, но постепенно настороженность сменилась чем-то другим. Уважением? Да, наверное. Лейла не пыталась мне вредить, не строила козней, не делала колких намёков. Она просто была рядом. Компетентная, спокойная, немного отстранённая, но неизменно корректная. И я решила, что пока этого достаточно.

Что касается Эмира, он оставался для меня загадкой.

За эти первые недели нашего брака я видела его не так часто, как можно было бы ожидать. Утром он уезжал по делам. То во дворец, то в военное министерство, то на встречу с иностранными послами, и возвращался домой только к вечеру, иногда уже затемно. Мы встречались за ужином, и эти встречи были вежливыми, но короткими: он спрашивал о моём здоровье, я отвечала, что здорова, он спрашивал, как мне нравится в Константинополе, я отвечала, что нравится, и на этом беседа иссякала. Он не делал попыток узнать меня ближе, я не делала попыток навязываться ему в собеседницы, и между нами сохранялась та прохладная дистанция, которая была установлена с самого первого дня.

Но время от времени что-то менялось. Он вдруг задавал вопрос, неожиданный, не относящийся к погоде или здоровью, и я понимала, что он наблюдает за мной гораздо пристальнее, чем показывает. И я начинала отвечать. Подробнее, чем собиралась, и ловила себя на том, что мне интересно его слушать. У него был острый ум и своеобразное чувство юмора. Сухое, немного ироничное, и он умел слушать так, как мало кто умеет: не перебивая, не торопясь с выводами, впитывая каждое слово.

Однажды вечером, когда после ужина все разошлись, я задержалась в гостиной, просто сидела у окна и смотрела на огни на том берегу Босфора. Эмир вошёл неожиданно, видимо, думал, что комната пуста, и, увидев меня, на мгновение замер.

-Простите,-сказал он.-Я не хотел мешать.

-Вы не мешаете. Я просто смотрю на огни.

Он помедлил, затем подошёл к соседнему окну и остановился там, заложив руки за спину. Некоторое время мы оба молчали, и в этом молчании было что-то неожиданно уютное, не неловкое, как раньше, а почти мирное.

-Когда я был мальчиком,-заговорил он вдруг, не поворачиваясь ко мне,-я думал, что Босфор это граница мира. Что за ним ничего нет. Европа, о которой мне рассказывали, казалась выдумкой, сказкой, которую сочинили, чтобы пугать детей.

-А теперь?-спросила я.

-Теперь я знаю, что за Босфором есть Париж, Лондон, Петербург. Но здесь,- он коснулся пальцами груди,-здесь Босфор остался границей. Границей моего мира и всего остального. Я принадлежу этому берегу, хотя часто не хочу этого признавать.

Я ничего не ответила, потому что не знала, что сказать. Но позже, уже лёжа в своей постели, я долго думала над этими словами. Он сказал мне что-то важное, то, чего не говорил никому. И я не знала, что с этим делать.

А утром всё снова вернулось на круги своя: вежливые вопросы за завтраком, короткие ответы, деловое расписание. Но теперь я знала, что под этой холодной оболочкой живёт человек, который помнит, как мальчиком смотрел на Босфор и думал, что это край света. И это знание грело меня, так же, как грело знание о том, что Айше смеётся в хамаме, прикрывая рот ладошкой, и что Гюльназ-ханым разбирается в балансе вкусов не хуже, чем я разбираюсь в чае.

Я обживалась. Медленно, шаг за шагом, но всё же обживалась. И когда однажды утром я поймала себя на том, что напеваю мелодию из турецкого сериала, разбирая свои новые платья в шкафу, я поняла, что больше не чувствую себя чужой.

Я всё ещё была зрителем в чужой драме. Но уже примеряла на себя костюм героини.