Глава 30. Софья. Стамбул - Москва - Тверь, весна

Больница, в которой я очнулась, находилась в Стамбуле.

Это выяснилось не сразу. Сначала были дни, похожие один на другой: белые стены, капельницы, врачи, которые говорили со мной по-турецки и по-английски, медсёстры, которые приносили еду и улыбались. Я не понимала, как здесь оказалась. Не помнила, как приехала. Не помнила, что было до больницы. Только сон. Долгий, яркий, невозможный сон.

Потом пришла память. Не сразу, урывками, как кусочки пазла, которые кто-то разбросал по полу. Я вспомнила, что меня зовут Софья. Что я из России. Что работаю технологом чайного производства. Что приехала в Стамбул в командировку, на переговоры с турецкой чайной компанией. И что в первый же вечер почувствовала себя плохо. Высокая температура. Головокружение. А потом темнота.

Врачи сказали, что у меня была тяжёлая форма гриппа, осложнённая пневмонией. Что я провела в бреду почти неделю. Что мне снились кошмары или, может быть, не кошмары, а что-то другое. Они не спрашивали, что именно. Просто констатировали факт.

А я не рассказывала. Не могла. Потому что то, что я видела, не было кошмаром. Это было самой яркой, самой настоящей, самой болезненной частью моей жизни. И теперь я знала, что это был сон. Просто сон. Мозг, борющийся с болезнью, создал целый мир: с людьми, с чувствами, с любовью. И этот мир был настолько реальным, что я до сих пор не могла поверить, что его нет.

Эмир.

Я думала о нём каждый день. Каждую минуту. Просыпалась и вспоминала его лицо. Засыпала и видела его во сне, но это были уже другие сны, пустые, без него. Я знала, что он не существует. Что он плод моего воображения. Что нет никакого османского паши, никакого особняка на Босфоре, никакой чайной плантации в Трабзоне. Есть только я. И пустота, которая осталась после пробуждения.

Я выписалась из больницы через десять дней. Вернулась в Москву. В свою квартиру, маленькую, чистую, одинокую. На работу. В лабораторию, где пахло чаем и где я когда-то чувствовала себя на своём месте. Теперь этот запах причинял боль. Потому что каждый раз, когда я вдыхала его, я вспоминала другой чай. Тот, который мы заваривали в библиотеке. Тот, который я учила заваривать Айше. Тот, который пил Эмир.

Я пыталась жить дальше. Правда пыталась. Ходила на работу. Встречалась с коллегами. Смотрела сериалы, те самые, которые любила раньше. Но они больше не утешали. Потому что теперь я знала, что все эти истории ложь. Настоящая любовь не спасает. Настоящая любовь не побеждает. Настоящая любовь заканчивается смертью. Или пробуждением. Что, в общем-то, одно и то же.

Прошло три месяца.

Я не считала дни. Просто жила: от одного утра до другого, от одной чашки чая до следующей. Работа, дом, сон. Иногда слёзы в подушку. Иногда попытки убедить себя, что всё это было просто болезнью. Что я придумала Эмира, потому что была одинока. Что моя жизнь была пустой, и мозг заполнил её тем, чего мне не хватало. Любовью. Смыслом. Будущим.

Но я знала, что это не так. Потому что я помнила его руки. Его голос. Его губы на моих губах. И память эта была слишком яркой для вымысла. Слишком настоящей.

В феврале я уволилась с работы.

Не потому, что не любила её. А потому, что больше не могла там находиться. Каждый день, проведённый в лаборатории, напоминал мне о том, что я потеряла. О деле, которое мы начали вместе. О чае, который я так и не вырастила. Я не могла больше пить чай. Не могла смотреть на чайные листья. Не могла дышать этим запахом.

Я уехала из Москвы. В Тверь, к дальним родственникам, которых почти не знала. В старый дом, который достался мне от бабушки. Дом стоял на краю деревни, окружённый запущенным садом. Я хотела побыть одна. Разобраться в себе. Понять, что делать дальше.

Но и там не нашла покоя. Потому что в этом доме тоже пахло чаем. Старым, забытым, но всё ещё живым. Я нашла на чердаке жестяную банку с чайными листьями, бабушкины запасы. Открыла её. Вдохнула. И заплакала.

Тогда я поняла, что не могу убежать. Ни от чая, ни от памяти, ни от себя. И если я хочу жить дальше, я должна принять это. Принять, что Эмир был сном. Что наша любовь была сном. Что всё, что я пережила, было сном. Но этот сон изменил меня. И я должна жить с этим.

В апреле я вернулась в Стамбул.

Не потому, что хотела найти его. Я знала, что его нет. Не потому, что хотела вернуться в прошлое. Я знала, что прошлого нет. А потому, что чувствовала: мне нужно увидеть этот город. Настоящий. Современный. Тот, который я никогда не видела, потому что была здесь только в бреду. Мне нужно было понять, что реально. Что существует. Что осталось.

Я прилетела весной. Город был другим: шумным, многолюдным, полным машин и туристов. Но где-то в глубине, под этим слоем, я чувствовала что-то знакомое. Запах моря. Крики чаек. Свет на воде. Босфор, который никуда не делся.

Я ходила по улицам. Была в Галате. На базаре. У мечети Сулеймание. На кладбище, где, как мне казалось во сне, был похоронен Эмир. Там не было его могилы. Не могло быть. Но я стояла там долго, глядя на старые камни, и пыталась понять, что чувствую.

Однажды я забрела в маленькую чайную на окраине Галаты.

Это было случайно. Я просто устала и хотела отдохнуть. Зашла в первое место, которое показалось приветливым. Внутри было тепло, пахло чаем и специями, играла тихая музыка. Я села за столик у окна и заказала чай. Не думая. Просто чтобы что-то заказать.

Чай принесли в стеклянном стаканчике, в медном подстаканнике. Я взяла его, сделала глоток. И замерла. Вкус был знакомым. Не тот, который я пила в Москве. Другой. Тот самый. С медовыми нотами. С терпкостью. С чем-то, что я не могла назвать.

Сделав ещё глоток я подняла глаза и увидела его.

Он стоял за стойкой. Молодой мужчина, лет тридцати. Тёмно-каштановые волосы. Лёгкая небритость. Серо-голубые глаза с чёрным ободком. Он смотрел на меня чуть внимательнее, чем смотрят на незнакомку.

Я замерла. Сердце ударило так тяжело, что стало трудно дышать. Это был он. Эмир. Только одетый в джинсы и свитер. Без сабли. Без мундира. Без османской властности. Но это был он.

Он подошёл ко мне. Улыбнулся, тепло, спокойно.

-Кажется, мы раньше встречались, - сказал он.

Голос был другим. Не таким, как во сне. Моложе. Легче. Но что-то в нём было. Что-то знакомое.

Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Потом собралась. Сделала вдох.

-Это он, - сказала я тихо. - Тот самый.

-Простите? - не понял он.

-Ничего. - Я покачала головой. - Просто... Я думала, что больше никогда его не попробую.

Он не знал, что на это ответить. В моих словах было что-то, чего он не понимал. Что-то личное. Что-то, что не имело отношения к нему, но отзывалось в нём странным эхом.

-Вы были в Трабзоне? - спросил он, чтобы заполнить паузу.

-Нет. Никогда. - Я улыбнулась, грустно, но искренне. - Просто... Я много слышала об этом чае. От одного человека.

-От кого?

Я помолчала. Потом посмотрела на него внимательнее, словно пытаясь разглядеть что-то в его лице.

-От человека, которого больше нет, - сказала я. - Это долгая история.

Он не стал допытываться. Возможно у него самого были истории, о которых он не любил говорить. Он хотел отойти, вернуться к стойке, но что-то его удержало.

-Кажется, мы раньше встречались, - снова сказал он.

Я посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась, чуть грустно.

-Во сне, - ответила я. - Очень давно.

Он не понял, что я имею в виду. Но переспрашивать не стал. Просто улыбнулся шире.

-Меня зовут Джан, - начал говорить он. - Я здесь работаю. Если хотите, могу рассказать вам об этом чае. Он необычный. Из Трабзона. Мы сами его привозим.

Я смотрела на него. На его глаза. На его улыбку. И чувствовала, как что-то внутри меня, то, что я так долго держала взаперти, начинает оттаивать.

-Расскажите, - сказала я. - Я хочу знать всё.

Он сел напротив. И начал говорить. О том, что этот чай растёт на склонах под Трабзоном, на тех самых землях, где когда-то его предок посадил первые кусты. О том, что листья собирают только вручную, ранним утром, когда туман ещё не сошёл. О том, что сушат их на солнце, переворачивая каждый час, и от этого в чае появляются медовые ноты. О том, как его семья много лет занимается этим делом, как отец учил его различать оттенки вкуса, как он сам уехал учиться в Европу, но вернулся, потому что не смог жить без этого. О том, что верит: у турецкого чая есть будущее.

Я слушала его и думала о том, что это не Эмир. Это Джан. Другой человек. Другая жизнь. Другое время. Но что-то в нём было. Что-то, что отзывалось во мне. Что-то, что говорило: ты не одна. Ты никогда не была одна.

-Спасибо, - сказала я, когда он закончил. - За чай. И за рассказ.

-Приходите ещё, - ответил он. - У нас много сортов. И много историй.

Я кивнула, но не спешила уходить. Но это всё-таки пришлось сделать и уже скоро я вышла на улицу. И долго стояла, глядя на Босфор: серый, спокойный, бесконечный.

А потом улыбнулась. Впервые за много месяцев.