Глава 2

Неделя прошла с того утра, как я оставил у Нагии десять бурдюков и потащился домой налегке, растирая ноющее плечо и кляня себя за то, что не взял тачку. Пять дней я то ждал вестей от обоза, то напрочь о нем забывал, потому что дел в лавке хватало по горло, а в голове, словно заноза, всё это время свербила одна и та же мысль: почему Мирей затихла?

После её визита прошло уже прилично, а от неё — ничего. Ни Иглиса, ни другого посыльного, ни намека на новое предложение, ни даже угрозы. И вот это ее молчание, точно затишье перед бурей, тревожило меня куда сильнее, чем сам её приход, и давящая аура ее охранника Дугана.

Все-таки человек, который уходит с отказом, но при этом спокоен — будто столкнулся лишь с небольшой заминкой, — такой человек не отступает. Скорее, выжидает, готовится.

Я это чуял всем своим нутром. Мирей ждала, пока долг и запущенный ею механизм изъятия моей лавки через Совет сделают за неё всю грязную работу. И, надо отдать ей должное, придумано было ловко — ничего не отбирать, ничего не ломать, просто сидеть в городе и смотреть, как гнилая верёвка над моей головой перетирается сама.

Марвин, кстати, это чуял не хуже моего.

— Выжидает, стерва, — обронил он как-то вечером, ни к кому не обращаясь, растирая в ступке сушёный корень. — А ты не радуйся. Когда такие, как она, с виду бездействуют — самое паскудное и затевают. Я эту породу знаю.

Я тогда только кивнул. Спорить было не о чем.

А на следующий день, ближе к полудню, прибыл посыльный мальчишка от Нагии.

Я как раз возился в кухне с очередной партией Холодянки — перебирал листья, откладывая потемневшие в сторону, — когда в зал заглянул щуплый парнишка в дорожной куртке, весь пропыленный, и спросил у Марвина, который устанавливал светляки в зале.

— Господин, тут ли живёт чайный мастер Тинг?

А следом послышалось ворчание Марвина и окрик:

— Тинг!

Я вытер руки о тряпку и вышел из кухни.

— Обоз госпожи Нагии вернулся, — выпалил парнишка, едва я встал за стойку. — Велено передать, чтобы вы пришли, как сможете.

— Сейчас соберусь, — кивнул я.

* * *

На этот раз лагерь выглядел совсем не так, как в то суматошное утро отправки, когда там всё бурлило, ржало и мельтешило перед глазами. Телег стало меньше, палаток тоже, а те, что остались, стояли ровными рядами, и над всем лагерем висела тишина. Никто не торговался и не спорил, не метался от телег к шатрам. Люди, которые вернулись из долгой дороги, теперь только и хотели, что отоспаться да привести себя в порядок.

Но вот запах здесь стоял привычный. В нём смешались дым, лошадиный пот и пыль. Пару раз чихнув, я продолжил петлять между телег.

Догла я не встретил, зато охранник у входа — всё тот же, на всё той же перевёрнутой бочке — на этот раз даже кивнул мне почти по-приятельски.

Нагия сидела за круглым столом с картой, только фишки на этот раз были сдвинуты как попало, а рядом громоздилась стопка исписанных дощечек. Сама она выглядела уставшей. Марвин оказался не прав — она явно сама ходила с обозом. Видимо, из-за Сдвига Границ. Но, несмотря на усталый вид, смотрела она жестко и цепко.

— Пришёл, — сказала она вместо приветствия, перебирая дощечки, и кивнула на табурет. — Садись.

— Доброе утро, — сказал я, присаживаясь.

— Твой чай работает, — начала она без предисловий, и я мысленно выдохнул, потому что почти всю дорогу гадал, с чего начнётся этот разговор. — Люди в дороге распробовали и остались довольны. А главное, — она посмотрела на меня, — нет у него дрянных побочек, как у зелий. Меньше возни теперь будет с этими слабосилками. А то что ни день, так кого-нибудь вывернет после долгого перехода от бодрящих микстур.

— Знаю, — кивнул я. — Потому и делаю чай, а не зелья.

— Особенно охлаждающий чай пригодился, — постучала она ногтем по столу. — Жара на тракте стояла — не приведи Бессмертные, а твой сбор освежал так, что народ оживал прямо на глазах.

Я слушал и ждал продолжения. Похвала — это, конечно, штука хорошая, но явно же не просто так она мне это говорит. Или просто так?

— Одно только мне не понравилось, — она чуть прищурилась, а я понял, что нет, не просто так. — На третий день чай почти выдохся. Освежающий тёплым стал, будто простая вода, да еще и горькая, а Ледяная крепь свойства свои растеряла. Проясни мне этот момент, Тинг.

Ну, этого я ждал.

— На это и был уговор, госпожа, — начал я ровно и поспешно добавил, когда она вскинула бровь, а меня обдало жаром ее силы: — Я вам пробную партию за так, а оплата только после вашего возвращения.

Опаляющее давление Нагии откатилось, и я незаметно выдохнул и добавил:

— Это нормально, госпожа. Чай — не алхимия. Вот скажите мне — вы горячий чай пьёте, когда он остыл?

Нагия чуть склонила голову набок, постучала пальцем, требуя, чтобы я продолжал.

— Никто не пьёт остывший чай, — заговорил я снова. — Он теряет вкус, аромат, теряет половину того, ради чего его вообще заваривали. С холодным сбором ровно наоборот, но суть та же. Пока он свежий да холодный — он полон силы. Но стоит под солнцем постоять, нагреться, как все свойства и уходят. Природа у него такая, и нельзя это называть браком.

Она помолчала, обкатывая это в голове, потом медленно кивнула.

— Складно говоришь, — выдала она, потерев шрам над бровью. — И, что меня удивляет, — честно. Я уже и отвыкла от такого среди торговцев.

— Врать вам себе дороже, — усмехнулся я.

— Это верно, — уголок её рта чуть дёрнулся, что у неё, кажется, считалось за улыбку. Она подтянула к себе одну из дощечек, пробежала глазами. — Теперь о деле. Чай твой дело свое сделал, поэтому за ту партию плачу так: три средних камня за бурдюк Освежающего, десять — за Ледяную крепь.

Я мысленно прикинул. Пятнадцать за освежающий, пятьдесят за крепь. Шестьдесят пять средних камней. Чуть больше, чем один высокий. Десятая часть моего долга — вот так, за одну пробную партию. Да это же отличная новость!

Внутренне порадовался, но лицо я постарался удержать серьезным и деловым. Негоже мне, старику, радоваться, как мальчишке перед деловым партнером. Но Нагия, видимо, поняла мое молчание по-своему и добавила холодно:

— Хранился бы он у тебя не три дня, а неделю, тогда бы и место торгу было бы.

— Справедливо, — только и сказал я.

После чего она выложила из сундучка на краю стола мешочек монет и пододвинула ко мне.

Я аккуратно взял теплый, увесистый мешочек и убрал его в заплечную суму.

— И вот ещё что. — Нагия закрыла сундучок и посмотрела на меня прямо, сложив руки в замок. — Есть у тебя другие чаи?

— Смотря для чего, — ответил я уклончиво.

— Для восстановления после тяжелого дня.

Я задумался на миг. В голове тут же завертелись комбинации трав, которые могли бы раскрыться в холодной заварке, и которые при этом дали бы эффект восстановления… Что-то стало складываться, но это нужно пробовать.

— Может, и сделаю такое, — ответил я осторожно, не желая обещать того, в чём не уверен. — Надо подумать, что с чем сочетать. Холодный чай — штука капризная, не всякая трава в нём раскроется.

— Подумай, — кивнула она. — Если получится, то о цене договоримся отдельно.

Подтянув к себе толстую тетрадь в кожаном переплете, она что-то черкнула в ней и, не поднимая головы, обронила:

— Теперь о новом заказе. Через неделю уходит следующий небольшой обоз. Мне нужно… — она заглянула в записи, — полтора десятка бурдюков Ледяной крепи и четыре десятка Освежающего.

Я выпрямился на табурете так, будто мне за шиворот кипятку плеснули.

— Пятьдесят пять бурдюков? За неделю? — вырвалось у меня против воли.

— Именно столько, — спокойно подтвердила она, будто речь шла о трёх.

— Госпожа Нагия, — потёр я переносицу, собираясь с мыслями. — При всём уважении — у меня одна пара рук. И те не казённые. К тому же у меня лавка, в ней бывают посетители, и я не могу бросить их на неделю и только и делать, что готовить ваши чаи. Пять с половиной десятков штук — это невозможно.

— Деньги за это хорошие выйдут, — сказала она ровно, что-то помечая в тетради, а потом подняла на меня взгляд. — Сколько там у тебя долг?

Я устало вздохнул, даже не пытаясь гадать, откуда она узнала о долге. Все-таки она не последний человек в городе.

— Не важно, — отмахнулся я, и вот тут земной торгаш во мне заскрипел зубами.

Хорошие деньги — это она так говорит, глядя со своей стороны стола. А с моей стороны за этими бурдюками стоит совсем другое.

Это время — часы за балансировкой элементов Дыхания, до ломоты в спине и жжения в руках. Это силы — потому что после пяти бурдюков меня уже качает от усталости. Это энергия Родника, которую надо восстанавливать медитацией по утрам и вечерам, ведь по ночам восстанавливать нельзя, иначе можно выжечь каналы. Это травы — Холодянка, Живосил, Ветропух, которых у меня попросту не хватит на столько бурдюков, сколько бы Минк и Рау ни таскали их из Леса.

И это вода. Колодезная. Та самая, без которой всё это пусть и не просто подкрашенная водичка, но чай с «низким» качеством. Про воду я, конечно, промолчал.

— Вы правы, это хорошие деньги, — сказал я, тщательно подбирая слова. — И я бы рад. Но дело не только в руках и даже не в усталости. Дело в травах. У меня их попросту не хватит на такой заказ, да и сил тоже, — развел я руками. — А те травы, что есть, я не могу извести под ноль — мне ещё лавку держать, ещё лекарства сестре искать.

Нагия чуть подалась вперёд, и в голосе прорезалась знакомая сталь.

— Ты уже забыл? У нас с тобой контракт, Тинг. Крупный заказ — выполняешь в срок, что бы у тебя ни творилось. Сам под этим кровью подписался.

— Забыл? — прокаркал я, потому что горло вдруг пересохло, и сощурился на Нагию.

Что-то во мне взбеленилось. То ли я просто вымотался за последние дни, то ли слова Мирей «подумай о сестре» все еще жгли изнутри, то ли просто осточертело, что все вокруг думают, будто со слабым мальчишкой можно вести себя по-скотски.

— Крупный заказ — да, — произнес я холодно. — Но не пять десятков бурдюков, которые физически неоткуда взять. Я сделаю столько, сколько успею. Ровно столько. У нас с вами договор на условиях, госпожа Нагия, а не рабство.

Прозвучало это резко, и глава обоза дернулась как от удара кнутом. Самую малость, но я заметил. Она напряглась, непроизвольно выпрямила спину, приподняла подбородок, а между бровей залегла складка, и по лицу пробежала тень. Но не гнева даже, а чего-то такого, что она явно не хотела показывать мне.

Нагия поморщилась, отвела взгляд к карте, помолчала. А я слегка струхнул, понял, что сам того не желая, ткнул ее в какую-то незажившую до сих пор рану.

Что там у неё было в прошлом, я не знал и, честно говоря, не хотел знать. Но что-то точно было.

— Рабство, значит, — глухо обронила она наконец, а лицо ее снова стало деловым, только жёстче прежнего. — Ты прав. Пятьдесят пять — это много для одного начинающего чайного алхимика.

— Для чайного мастера, — поправил я, сам не зная зачем. Наверное, из-за усталости.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом хмыкнула — коротко, без веселья.

— Ладно, мастер, — сказала она, и в слове уже не было насмешки. — Тогда так. Не меньше десяти бурдюков Ледяной крепи и не меньше двадцати пяти Освежающего. Это моё последнее слово.

Сто семьдесят пять средних монет… Мне от такой цифры даже как-то не по себе стало. Это ведь целое состояние, с одной стороны. А с другой… тридцать пять бурдюков за неделю. По пять бурдюков в день. Вместе с лавкой, с медитациями, с обработкой трав и экспериментами в поисках лекарств для Лиры.

Тяжело. Настолько тяжело, что можно помереть, ненароком перетрудившись. Но если Минк с Рау будут исправно таскать травы, если с «Волков» стрясти больше обычного, поговорить с Рованом и если я сам буду медитировать все свободное время, восстанавливая резерв…

Я задумался на целую минуту. Нагия меня не отвлекала.

Все это возможно, если работать на износ.

С другой стороны, а есть ли у меня выбор? Нет, его нет.

— Хорошо, — выдохнул я. — Десять и двадцать пять.

— Договорились. Оплату получишь, как только принесешь заказ, — кивнула она, взяла одну дощечку, что-то чиркнула и протянула мне: — Зайдешь в дальнюю палатку и покажешь её бородатому Гилту. Он выдаст тебе бурдюки.

Взяв дощечку, я поклонился и вышел из шатра, а в груди боролись противоречивые чувства. Радость — деньги-то и правда были огромные, что даже закрались мысли, что у меня есть шанс собрать всю сумму к исходу месяца. И тоскливое понимание, что следующая неделя будет одним сплошным производственным адом. Как бы не надорваться и не спалить каналы…

* * *

Дни слились в одну вязкую полосу работы, которую я потом вспоминал урывками — так вспоминаешь тяжёлую горячку, когда всё смазано и толком не разобрать, где кончился один день и начался следующий.

Утро начиналось с медитации. Едва рассветало и приходило слабое Дыхание Рассвета, я садился на циновку прямо в кухне, у ещё тёплого с ночи очага, и пускал энергию по кругу — правый канал, ладонь, левый канал, обратно к Роднику, — гнал её так, пока вокруг не начинало закручиваться внешнее Дыхание, втягиваясь в мою циркуляцию и понемногу пополняя опустевший за прошлый день резерв.

Лира очень вовремя открыла мне глаза. Без Циркуляции я бы уже давно свалился, а так Родник восстанавливался вдвое, а то и втрое быстрее простого отдыха. Сестра говорила, что при должном усердии эта штука ещё и сам резерв со временем расширяет, и это было действительно так. Система фиксировала рост, добавляя по единичке за одну-две медитации.

Марвин, надо сказать, к моим утренним сидениям на циновке привык не сразу.

Первые дни он, шаркая в кухню за своим отваром, натыкался на меня, скрещённого в позе лотоса посреди пола, застывал, кряхтел что-то про «расселся тут, не пройти» и обходил по стеночке. А потом привык. Стал даже двигаться тише, чем обычно, — не то чтобы на цыпочках, старик такого себе не позволил бы из принципа, но всё же.

Днём, когда приходило Дыхание Дня и энергии в мире становилось хоть залейся, я готовил бурдюки. Один за другим, до онемения в пальцах, до тянущей, ноющей боли в каналах. Пропускал энергию сквозь воду, стягивал элементы Холодянки и мяты, держал баланс, следил, чтоб не перегреть и не переморозить, — а холодный сбор, зараза, как оказалось на большом объеме, любит срываться то в одну, то в другую сторону, если даже слегка зазеваешься.

После каждого бурдюка резерв просаживался, и я снова садился медитировать, вытягивая хоть часть обратно. Потом опять к очагу.

А между всем этим — посетители. Возчики, сборщики, ватажники, забредшие с тракта на огонёк. Их я бросить не мог — они и были той репутацией, той молвой, на которую я, кроме Нагии, только и уповал против Мирей. Так что я выходил в зал, заваривал им сбор попроще, брал монету-другую и снова уходил на кухню.

Марвин в эти дни, к моему тихому удивлению, взял на себя половину работы.

Он ворчал, конечно. Ворчал, что стар для беготни с чайниками, что спина не гнётся, что «в мои годы за прилавком не пляшут». Но при этом заваривал простые сборы сам — на одной колодезной воде, без энергии, которой у него отродясь не было, — и делал это, признаю, чисто. Руки-то помнили. Он и посетителям что-то отвечал, и мелочь принимал, и даже — я сам слышал — раза два кому-то втолковывал, какой сбор от чего годится.

— Ты, главное, вари, — буркнул он мне как-то, когда я сунулся было в зал на звук новых голосов. — Тут я и без тебя управлюсь. Не первый день на свете живу.

Во время Дыхания Ночи работать с энергией было нельзя. Поэтому после захода солнца я сидел над тетрадью жены Марвина, и вот это, пожалуй, было единственным, что по-настоящему держало меня на плаву в эти дни.

Тетрадь оказалась целым миром. Я читал её при свете камня-светляка, водил пальцем по ровным строчкам, и передо мной понемногу проявлялся образ женщины, которую я никогда не видел и уже не увижу.

Она экспериментировала. Не просто записывала готовые рецепты — она искала пути, закономерности и связи. Пробовала соединить несоединимое, сочетала травы разных рангов, разных элементов, и половина этих попыток заканчивалась провалом. Такие рецепты она зачёркивала — яростно, в несколько линий, иногда так, что перо рвало бумагу. Рядом бывали короткие пометки: «горчит», «замёрзло», «пусто», а один раз — «дрянь, выбросить».

Но потом, через страницу-другую, там, где выхода вроде и не было, вдруг находилось решение. Она добавляла траву-мост по типу Золотой лозы, убирала лишнее или меняла порядок заваривания, и рецепт получался.

Пока читал это по ночам, начинал понимать Лиру, которая с неплохим таким рвением изучила эту тетрадь до меня. Смотреть, как человек раз за разом бьётся головой о стену, ошибается, зачёркивает, начинает заново — и всё-таки находит выход там, где его быть не должно, — это захватывало почище любой байки у костра.

И чем дальше я читал, тем яснее видел одну вещь, в которой поначалу боялся себе признаться.

Жена Марвина владела моей техникой заварки.

Не совсем моей, конечно — Кодекса у неё точно не было, тут я мог не переживать. Но вливание энергии в чай точно было. Об этом кричали десятки мелких пометок, разбросанных по страницам: «влить тепло на третьем проливе», «держать поток ровно, иначе горчит», и прочие.

Писала это она для себя, причём коротко и обрывками, — но я, понимающий, как это работает, читал между строк без труда. Она вливала внутреннюю энергию прямо в чай. Скрепляла ею элементы разных рангов там, где обычной связки не хватало. Ровно то, к чему мы с Марвином только-только подобрались тем вечером на кухне.

А Марвин, выходит, ничего этого не знал.

Он сам говорил, что по молодости считал чай жены баловством. А она и не рассказывала. Варила свои сборы для себя да для узкого круга, а те, зная, что она жена главы Гильдии, думали, само собой, что чаи ей помогает готовить муж. И никому в голову не приходило, что за всем этим стоит она сама — её талант, её колодец, про который тогда, при ней, вообще, похоже, никто и не знал.

Эта женщина хранила свой маленький мир в себе, куда не пускала даже мужа.

Часто я закрывал тетрадь под утро, тёр красные от бессонницы глаза и думал: посиди мы с ней за одним столом — проговорили бы, наверное, до рассвета. Как когда-то спорили мы с моей женой, в прошлой жизни, о проливах и температуре воды, пока за окном не начинало сереть.

Но самое ценное в те дни дали мне всё-таки не тетрадь и не Нагия. А Марвин.

Каждый вечер, когда «Волки» заканчивали сортировать за домом свою добычу и отсыпали мне то, что годилось для чая, — по уговору — я выкладывал всё это добро на кухонный стол, и начиналась наука.

Старик оказался кладезем знаний, которые я перенимал с огромной охотой. Он брал пучок какой-нибудь травы, мял его, нюхал, разглядывал на просвет у камня-светляка и выносил приговор.

— Вот это, — тряс он передо мной Золотой лозой, — сушить только в тени. На сквозняке, чтоб воздух ходил, но никак не на солнце. Понял? В тени.

— А если некогда раскладывать? — спрашивал я, потому что времени и правда вечно было в обрез.

— Тогда и не берись, — отрезал он. — Загубишь добро — и всё зря. Тут либо делай как надо, либо не делай.

Он откладывал лозу в сторону и брал другой пучок.

— А эту, — он совал мне под нос что-то остро пахнущее, — можно пробовать ферментировать. Тем способом, что ты мне давеча показывал, как с цедрой. Помять, чтоб сок пошёл, да в горшочек у очага, стенки водой смочить.

Была трава, с которой он и вовсе не давал мне химичить.

— А вот с этим никакой ферментации. И сушить нельзя. Это, как Лист Жизни, надо свежим держать, в холодной воде.

Я слушал, запоминал, повторял. Ферментировал, сушил, замачивал. Каналы к вечеру ныли от бесконечного вливания энергии в бурдюки и от Циркуляции, Родник почти всё время держался у самого дна, спина не разгибалась, а я всё сидел с ним за столом, мял, сушил, замачивал, нюхал — потому что завтра травы снова не хватит, а без хорошей обработки и та, что есть, наполовину пропадёт зря.

Изредка мы с Марвином выторговывали у «Волков» травы второго ранга — за монеты да за чай. Но иначе никак: без сырья второго ранга я не мог двигаться дальше в ремесле, а без движения вперёд нечего было и мечтать подобраться к десяти высоким камням.

Изматывало всё это неимоверно. Но главное, что работало, и лавка стала приносить доход.

Одна прошлая партия Нагии дала почти пятую часть долга — сорок пять средних камней, немыслимые для прежнего Тинга деньги. Вот только уходили они так же шустро, как приходили.

Часть ушла на посуду. Савелия заходила пару раз, одобрительно кивала и покупала чай, и я, пользуясь случаем, докупал у неё через посыльного пиалы, чайники, блюдца — старой на растущий поток гостей уже не хватало; били её, к слову, тоже исправно. Особенно ватажники…

Часть денег ушла на мебель. Трёх столов и шести стульев, что стояли в лавке поначалу, стало мало. Марвин договорился с плотником, теперь в зале стояло пять столов и полтора десятка стульев. Сам старик, оглядев это дело, буркнул, что «наконец-то на чайную похоже, а не на сарай, где случайно чай наливают».

А ещё часть денег мы потратили на Минка. И вот это была даже не трата, а необходимость, потому что от неё зависела его жизнь.

Мы с ним пошли в город, к тому же Хорку — который, к слову, теперь захаживал ко мне пить чай сам, — и накупили снаряжения для Леса. Крепкий кинжал взамен его старого ножа, которым только хлеб резать. Набор ножей поменьше — для срезки трав. Щипцы, чтобы брать колючие и ядовитые растения. Специальные ухватки. Прочную сумку с отделениями, чтобы травы не мялись и не путались.

С этим всем Минк мог собирать куда качественнее — не рвать, а срезать, не сминать, а бережно укладывать. А качество сбора — это качество чая. Ну и его безопасность, само собой: с хорошим кинжалом от мелкого зверя отбиться проще, чем голыми руками.

Когда мы разложили всё это на прилавке у Хорка и старый скупщик придирчиво осматривал нас, Минк вдруг отвернулся, шмыгнул носом, сделав вид, будто разглядывает топор на стене, а сам провёл рукавом по лицу.

— Ты чего? — спросил я.

— Ничего, — буркнул он хрипло.

Хорк только понимающе усмехнулся.

— Считай, что это первый твой шаг на поприще ватажника, парень, — проскрипел он своим противным голосом.

Минк шмыгнул ещё раз и серьёзно кивнул.

А старый ватажник и Связный отложил последний нож и протянул:

— За качество головой ручаюсь.

— Может, скидку сделаете, а я в долгу не останусь, — улыбнулся я.

Тот, помолчав, добавил ворчливо, будто через силу:

— Ладно, но не больше трёх камней. И чай с тебя в следующий раз бесплатно.

Минк потом всю обратную дорогу перебирал ножи в новой сумке, доставал, убирал, снова доставал, и лицо у него было светлое, какого я у него ещё не видел.

* * *

Лавка дышала, работала, наполнялась людьми и звуками. Рован заходил через день, приносил корзину с растениями под заказ, если ему такие попадались, менял на мои чаи и то, что я мог выторговать у «Волков».

Но главное было не это, а то, что каждый раз, пока Марвин ещё не мог готовить лечебные настои, здоровяк заносил свой фирменный Настой Укрепления для Лиры.

— Нет! — хлопал он по столу широкой ладонью, улыбаясь. — Одного рецепта за три порции мало!

— Да ты совсем обнаглел! — закипал я, торгуясь с ним за лекарство. — Ты и без того уже три моих уникальных рецепта знаешь, товар свой «Волкам» через меня толкаешь, и чай пьёшь бесплатно! Имей совесть!

На что этот алхимик-торгаш только шире улыбался в свою бороду.

Но оно того стоило.

Лира пила лекарства каждый день. И то ли они помогали, то ли близость Лунного колокольчика, то ли всё разом — но приступов не было. Она даже порозовела, стала чаще выходить в зал, помогала записывать рецепты в меню и беззлобно шпыняла Минка за путаницу в травах.

В один из тех редких вечеров, когда выдалась минута присесть и выпить чаю самому, я понял одно: если бы не долг — мы бы уже жили хорошо.

Лавка приносила деньги, семья — а я уже думал о них именно так, о Лире, о Минке, даже о ворчливом Марвине — была рядом, сыта, при деле и под крышей. Лире стало легче. Минк ходил в Лес и набирался опыта. А я занимался ремеслом, которое любил.

И всё было бы славно.

Если бы не десять высоких камней, висевших надо мной, как топор на гнилой верёвке. И не Мирей, которая где-то там, в городе, спокойно ждала, пока эта верёвка перетрётся сама.

И чем дольше она не давала о себе знать, тем тревожнее мне делалось.

* * *

Очередной день начался уже привычно.

Утро — завтрак, медитация, Циркуляция, заказ Нагии, снова Циркуляция, а после открыл лавку.

Хорк заглянул ещё до полудня, а с ним, к моему удивлению, оказался Эрдан — тот самый лекарь, знакомый Марвина, что заходил в самом начале, когда Савелия только приглядывалась к лавке. Они устроились прямо за стойкой и принялись о чём-то негромко, доверительно толковать, склонившись друг к другу, — старый скупщик и лекарь, странная парочка, но темы у них, видать, нашлись. То ли о ватажниках, то ли о травах, то ли просто о старых временах.

Марвин, увидев Эрдана, вышел было к ним поздороваться, перекинулся парой слов, но потом махнул рукой — «сидите, не мешаю» — и убрёл обратно на кухню, к своей тетради, над которой теперь просиживал не меньше моего.

Я обслужил Хорка с Эрданом, оставил им чайник и ушёл на кухню — заняться делом, которое давно откладывал.

Янтарная капля.

Тот самый кусок смолы, что притащил Рау ещё под конец наших мытарств с Нагией. Тёплый, полупрозрачный, размером с крупный орех, он всё это время лежал у меня в тряпице и ждал часа. Вот час и выдался — заказ Нагии почти готов, гостей всего двое, Минк ещё не пришёл, а Лира у себя в комнате.

Я развернул тряпицу, положил каплю на ладонь. Толкнул через Связку своё желание-мысль, и немного подросший Рау тут же вынырнул из-под стола, где я ему устроил место отдыха.

Марвин даже взгляда не поднял от тетради, а я произнёс:

— Ну-ка, проверь, что тут у нас по Дыханию?

Зверёк забавно дёрнул носом, взял из моей руки каплю, и я понял, что она тёплая, мягкая и одновременно твёрдая. Необычно.

Рау пискнул, отдал мне смолу и нырнул обратно под стол, досыпать после вчерашнего тяжёлого похода в Лес.

Я сосредоточился и запустил Анализ, мгновенно ощутив, как часть энергии в Роднике будто испарилась, уйдя на работу системы и оставив мне четверть — привычное количество.

Перед глазами поплыло, мир дрогнул, выцвел, а капля, наоборот, стала насыщенной, от неё потянуло маревом.

[Янтарная слеза. Ранг третий]

[Вероятный тип Дыхания: Земля / Дерево]

[Свойства: связующее вещество, гасит энергетический дисбаланс]

[Особенность: сверхконцентрированная субстанция. Вызывает отравление при употреблении без правильной обработки]

Я замер, едва не выронив Янтарную слезу из рук, а в голове тут же завертелось. Золотарник, Золотая лоза и прочие, что я уже встречал, — это связки первого-второго ранга, ими я скреплял стандартные сборы. А эта штука на голову выше. С такой можно соединить то, что раньше и близко не сходилось. Может, даже…

Мысль сама скакнула к Лире. И к лечебному чаю, который мы с Марвином периодически пытались сделать по наметкам его жены и который никак не выходил — не хватало то ли связки, то ли моего понимания энергии и контроля. Пыльца Лунного колокольчика четвёртого ранга замораживала всё, что угодно.

Но с этой каплей…

Я тут же себя одёрнул. Нет, не выйдет. Написано же про отравление при неправильном приготовлении. Я не могу так рисковать. Да и как применять-то её толком не знаю. Одна ошибка — и угроблю единственную такую драгоценность, а второй Рау неизвестно когда принесёт, да и принесёт ли вообще.

Лучше её прибрать. Дождаться, пока разберусь как следует — с техникой, с рецептом, — пока не будет права на промах.

— Марвин, можете… — хотел я сказать «посмотреть», ведь старик знает о подобных штуках поболее моего, но не успел.

Из зала донёсся дверной хлопок.

— Чего хотел? — вскинул брови Марвин.

Я только отмахнулся, быстро спрятав Янтарную каплю в карман.

— Потом.

Поправив новую рубаху, вышел к стойке встречать посетителей.

И увидел двух ничем с виду не примечательных мужчин средних лет в простой, но добротной дорожной одежде — а другой тут и не увидишь. Один повыше, худой, гладко выбрит. Второй пониже, покрепче, с короткой бородкой. Ни оружия напоказ, ни гербов, ни знаков — путники и путники, каких через мою лавку прошли уже десятки.

Они коротко огляделись, как обычно оглядываются люди, входящие в незнакомое место, и тот, что повыше, кивнул Эрдану.

Лекарь коротко кивнул им в ответ и снова склонился к пиале, ожидая, когда Хорк, который, видимо, вышел по нужде, вернётся. Значит, свои. Знакомцы Эрдана. Ну, мало ли у лекаря знакомых в городе.

Двое подошли к стойке.

— Добрый день, — сказал я, натянув привычную улыбку и поведя рукой в сторону дощечек с меню. — Чем угощать? У нас есть…

И осёкся.

А мужики замерли. И не просто замерли, а напряглись так, будто увидели перед собой не меня, а Теневую рысь.

Улыбка, что была на лице у высокого, сползла в один миг, а взгляд у обоих переменился — стал острым, пристальным, каким-то нечеловеческим. Они коротко и почти неуловимо переглянулись, делая новый шаг.

У меня же по спине непонятно отчего прошёлся холодок. А через Связку пришло недовольство Рау, который заворочался под столом на кухне, но через миг уже вскинулся, ощутив что-то непонятное от этих двоих. И его инстинкты нас ещё не подводили.

Это были опасные люди, и в чём их опасность, я понял только спустя долгую секунду тишины. То ли с помощью Рау, то ли просто интуиция, но вот это расстояние в два шага между нами, на котором они и напряглись, напомнило мне слова Лиры о людях, способных чуять сдвоенное биение Родников Связных, — о Ищейках.

Я невольно сжал кулаки и переставил ногу. В кухне неслышно зарычал Рау, которого мгновенно перехватил Марвин, не позволив ему выйти в зал, а моё сердце заколотилось где-то в горле.

Двое, ещё секунду назад бывшие обычными путниками, теперь стояли передо мной, впившись в меня взглядами. Один сдвинулся чуть в сторону — плавно, незаметно. Второй же даже не пошевелился.

— Странно как-то… — пробормотал высокий, — фон дрожит.