Глава 3

Первое, чему я себя выучил ещё в той жизни, за прилавком, где в лихие времена на огонёк заходили всякие — и пьянь, ищущая, обо что бы разбить лицо, и вышибалы, приходившие «поговорить о крыше», и просто тип с нехорошими глазами, у которого руки сами тянутся что-нибудь свернуть, — так это не показывать, что испугался, потому что зверь чует твой страх раньше, чем ты сам успеваешь его в себе разглядеть.

А эти двое, замершие у моей стойки, кажется, были зверьём похуже уличной шпаны. Не зря же сейчас Марвин держал Рау за стеной.

— Тинг! — раздался его взволнованный голос из кухни. — Всё нормально?

— Да! — ответил я.

Двое переглянулись. Эрдан нахмурился, сидя на углу стойки у стены и прислушиваясь.

— Так что брать будете? — повторил я уверенно, беря с полки первую попавшуюся пиалу и принимаясь тереть её тряпицей, — руки надо было чем-то занять, ведь именно руки, когда им нечего делать, выдают человека вернее всякого лица. — Есть Освежающий, есть от усталости в дороге, есть просто крепкий и даже успокаивающий…

Высокий не ответил.

Он вперил в меня свой взгляд, словно пытался увидеть то, что невидимо. Будто в душу смотрел, куда-то сквозь рёбра, куда-то, где ровно бился мой Родник Души — сдвоенный с Рау.

— Молодой ты для мастера, — обронил он наконец, и голос вышел ровный, без нажима, оттого и мерзкий вдвойне. — Сколько тебе? Шестнадцать-то есть?

— Достаточно, чтоб чай заваривать, — усмехнулся я и аккуратно поставил протёртую пиалу донцем вверх, глухо стукнув о доску.

Бородатый, который до сих пор молчал и стоял чуть в стороне, всё это время не переставал двигаться — плавно, по полшага, незаметно, как двигается второй охотник, заходящий зверю с фланга, — и вот он сместился ещё раз, отрезая мне угол, где был выход из-за стойки.

Детский сад. Они что, и правда думают, что я вот так возьму и попробую сбежать от двух восходящих, пусть и не таких сильных, как Варг? У меня была только одна надежда: я скосил взгляд на Эрдана. Только вот…

— Место у тебя странное, мастер, — сказал бородатый голосом ниже, чем у первого. — Тихое, хорошее, и гости влиятельные. Мы потому и зашли, что нахваливали нам твой чай, — повёл он головой, оглядывая зал будто бы ленивым взглядом, в котором ничего ленивого не было. — Но фон у тебя и правда здесь рябит.

Я едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами, и вместо этого вскинул брови.

— Не понимаю, о чём вы, — и постарался держать лицо скучающим, недоумевающим, каким его держит человек, которому вдруг заговорили на незнакомом наречии. — Чайная у меня. Какой ещё фон?

— Фон, — повторил высокий, и уголок рта у него дёрнулся не в улыбку, а в гримасу человека, разнюхавшего наконец тот запах, за которым шёл. — Тянет от тебя, парень, знаешь как? Стоишь весь обычный, чаёк завариваешь, а Родник у тебя вразнобой бьётся, двойным ритмом, будто их два, а не один, и это, я тебе скажу, очень редкая штука.

Он подался ближе, опершись ладонями о стойку, и дерево под его руками едва слышно скрипнуло.

— За такое иные люди платят жизнью.

Врать было бесполезно, я это понимал ясно, как приказ, — они не спрашивали, они уже знали, они учяли, — и отпираться «ничего не понимаю» значило только тянуть время, а бежать было некуда, потому я и тянул его, как мог.

Нахмурившись, сам опёрся на столешницу и пододвинулся к высокому, раздираемый уже изнутри эмоциями Рау, а он там, в кухне, в руках Марвина, не радость испытывал, совсем не радость.

— Уважаемый, — едва ли не прошипел я, нагло глядя ему в лицо, — мне повторить, что это чайная и ни о каком фоне и каком-то там биении я знать не знаю?

А мысли тем временем неслись галопом, перебирая всех, кто был в чайной, и отбрасывая одного за другим. Марвин? Он, наверное, может их как-то отвлечь, но сейчас он удерживает Рау, который рвётся ко мне. Ватажники? Нет, они не станут соваться в это дело, да и на улице они. Эрдан? Сидит, слушает, весь напряжён, но молчит, не знает, вмешаться или нет…

Хорк!

Мысль вспыхнула и погасла, потому что толку-то: вышел старик куда-то. Наверное, с Волками разговаривает.

— Ты мне зубы не заговаривай, мастер, — помрачнел высокий.

— Вот именно, — я развёл руками, — я чайный мастер, приняли вы меня, видать, за кого-то. Хотите чаю — налью, не хотите — дверь вон там. Да и вообще, не во мне этот ваш сдвоенный стук?

Ищейки оскалились.

Про дверь я зря, однако, сказал.

Бородатый чуть склонил голову набок, будто оценивая мою дерзость, и я понял, что её он приписал ко всему остальному, мол, мальчишка нервничает, огрызается, значит, есть чего скрывать.

— А может, мы тебя как раз к двери и проводим, — тихо сказал он. — Прогуляемся. Поговорим где потише.

— Как только закрою лавку, а будет это ближе к ночи, прогуляемся, но пока, если чай вам не нужен, не отвлекайте меня от работы.

Голос всё-таки дрогнул на последнем слове — самую малость, — но эти двое уловили это, и бородатый сделал новый шаг, стремясь зайти за стойку.

И вот тут в дальнем конце зала грохнула дверь. Не по-настоящему грохнуло — просто кто-то с силой, от всей души, захлопнул за собой дверь в злости, так что поток воздуха прошёл по всему залу.

— Я-то думаю, чего это мои кости заныли, да Родник заволновался, — раздался голос, хриплый, противный, злой, — а тут вот оно что! Академовские выродки!

Оба мужика, да и Эрдан, обернулись разом, как по команде.

— Да чтоб ваши потроха выжрали духовные звери! — рявкнул Хорк, глухо отбивая каблуками сапог по полу. — Нигде от вас, Ищеек, спасу нет — ни в городе, ни на тракте, ни в паршивой чайной, где старому человеку налили чашку да дали спокойно посидеть с приятелем!

Хорк пёр через весь зал, размахивая руками, и на лице у него было написано, что он зол, да так зол, что готов спустить своего седого рау на любого, кто слово поперёк вставит. Зверя его, правда, здесь не было, но он сам бы сейчас за зверя сошёл, брызжа слюной.

Я и сам замер, как Ищейки, чувствуя, что Хорк ни черта не шутит.

— Друг, — раздался голос Эрдана, когда из своей комнаты выглянула Лира, — успокойся. Не надо тут шуметь.

А я мотнул головой, чтобы девочка не высовывалась, и она скрылась у себя, мазнув взглядом по Ищейкам.

— Успокоиться⁈ Я им что — дичь редкая⁈ — не думал замолкать Хорк, тыча пальцем то в одного, то в другого. — Каждый раз одно и то же, заявятся, вынюхивают что-то — «фон не такой, странный он, сдвоенный»! Да сдвоенный он, тупорогие вы олухи! Потому что я здесь! Я, легализованный, прошедший третью стадию Связки, здесь! И если вы не уберётесь немедленно, потом не жалуйтесь, что я вам глотки вырвал!

Он остановился в шаге от них, тяжело дыша, и сунул руку за пазуху, выдернул на шнурке что-то тёмное, металлическое, с выбитым знаком, и потряс перед носом у высокого.

— Вот, осёл! Печать вашей грёбаной Академии, номер, всё как положено, хочешь — перепиши, хочешь — беги в свою контору да сверяй!

Я стоял за стойкой ни жив ни мёртв и старался не выдать лицом решительно ничего — ни того, как отпустило, ни надежды, ни ужаса, который только-только начал уходить, — потому что Хорк, старый битый лис, делал сейчас единственно верную вещь, которая до меня самого дошла не сразу.

Он не отрицал моё сдвоенное биение Родника.

Он его забирал себе — присваивал, накрывал собой, своим собственным, более мощным биением, — перекрывал, как свет факела перекрывает свет свечи, чтоб со стороны не разобрать, горит ли она ещё.

Высокий наконец отмер от такого напора, и лицо у него сделалось кислое, брезгливое, как у человека, наступившего в мягкое и тёплое дерьмо босой ногой.

— Хорк, — произнёс он, скривившись. — Знаем мы тебя. Наслышаны.

— Так вы, щенки, замена подохшему в канаве Ищейке Хайнклу! — фыркнул старик.

— Ты говори, да не заговаривайся, старик, — процедил высокий и сделал шаг ближе к Хорку. — Я ведь могу и не заметить твоей печати.

— Что, моча в голову ударила, молокосос? — словно хищная птица оскалился Хорк. — А силёнок-то хватит?

В этот момент я, да и все, наверное, кто был восходящим в чайной, ощутили, как от старого ватажника, словно волна по воде, рванул поток Дыхания.

Он отправил зов по Связке своему зверю. Все это поняли.

Высокий побледнел и сглотнул, сделав шаг назад, Эрдан нахмурился, а из кухни донёсся крик Марвина:

— Хорк! Старый ты идиот! Поломаешь мне чайную, и я из тебя потом всё дерьмо выбью!

Спокойным остался только бородатый Ищейка, он переводил глаза с Хорка на меня и обратно, и по нему я видел, что не купился он до конца, что сомневается он: фон-то, мол, от старика идёт, верно, да только есть в этом фоне и другая нота, чужая, и эта нота ему свербит.

— В третий раз за полгода меня дёргают, а я ведь никого не трогаю, чай пью — так нет, приспичило припереться, встать над душой, отдохнуть человеку не дать, — прошипел Связный. — Один раз скажу: пшли вон!

Высокий приоткрыл было рот.

И тут, будто что-то решив наконец, из-за стойки поднялся Эрдан и шагнул к разъярённому другу ленивой домашней походкой, будто и не чуя, каким железом сгустился воздух в зале.

— Да оставьте вы старого ворчуна, — сказал он мягко, с той усталой докторской усмешкой, какой лекари унимают буйных. — Я с ним третий год чаи гоняю. — Он повёл плечом. — А мальчишка чай заваривает хороший, взяли бы по чашке да шли себе. Не надо на моих глазах тут устраивать сцены.

Ищейки переглянулись, но в этот раз как-то устало.

— Ладно, — вполголоса обронил высокий, но я расслышал. — Давай свой чай, мастер, зря, что ли, тащились по пыли?

Он ещё раз глянул на меня уже без прежнего интереса — и в этом взгляде я прочёл окончательное решение: мальчишка при старом Связном, оттого и рябь, ничего примечательного; бородатый постоял ещё секунду, буравя меня в сомнениях, но потом тоже сдался — то ли слово лекаря перевесило, то ли просто сделал вид.

— Ладно, — бросил высокий. — Извиняй, дед. Служба.

— Служба у него, — проворчал Хорк уже без огня, пряча печать обратно за пазуху и возвращаясь с Эрданом на свои места за стойкой. — Шли бы вы со своей службой…

Куда именно им следовало идти со своей службой, он договаривать не стал, но и по лицу читалось без труда.

Я же быстро заварил Ищейкам чего полегче, чтобы ещё больше расслабились и успокоились, а они, минут за десять осушив чайник, расплатились и ушли, даже не попрощавшись. Только бородатый напоследок окинул меня внимательным взглядом и скрылся за дверью.

А я всё стоял, вцепившись обеими руками в край стойки так, что костяшки побелели, и чувствовал, как под столешницей мелко-мелко дрожат колени. Рау в руках Марвина наконец успокоился, но старик его так и не выпустил. Хорошо, что до драки не дошло, а то тогда бы Рау никто не удержал.

Хорк грузно облокотился на стойку и глянул на меня из-под кустистых бровей.

— Дыши, — сказал он тихо. — Дыши давай, а то белый весь, как творог, ещё сомлеешь мне тут.

Я протяжно выдохнул, будто до этого держал воздух в груди все те минуты, что двое стояли у стойки, и разжал пальцы, которые отлипли от дерева не сразу.

— Спасибо, — выговорил я хрипло из-за пересохшего горла. — Хорк, я…

— Не благодари, — оборвал он, и лицо у него на миг сделалось совсем старым, изжёванным и ненавидящим. — Я бы эту мразь и без тебя взашей погнал.

Он помолчал, глядя на дверь, за которой скрылись Ищейки, и желваки у него ходили под серой щетиной.

— Я эту породу, парень, за версту чую раньше, чем они меня. По лезвию ты ходишь, — он криво усмехнулся. — Это я могу вот так встать и плюнуть им в лицо, а они утрутся. А ты для них опасен теперь.

Я кивнул и перевёл взгляд на Эрдана. Хотел поблагодарить и его, но лекарь еле заметно качнул головой.

— Вот что я тебе посоветую, Тинг, — сказал он ровно, буднично, будто о погоде толковал, — как лекарь и как человек, тоже кое-что повидавший: в Академию тебе надо.

— Не могу, — сухо ответил я.

— Понимаю, но придёт время, — намекнул он на то, что Лира долго не протянет, — и надо будет. Сегодня рядом старый Связной случился, накрыл тебя собой, да я, который его поддержал, а завтра?

Слова легли мне на плечи камнем — потому что он был прав, кругом прав.

— Думай, парень, — добавил Хорк. — И завари-ка нам чего-нибудь, чтобы старое сердце успокоить, да мысли в порядок привести.

Оставив стариков договаривать свои мысли под Луговой сбор, я вернулся на кухню и уселся на циновку. Рау тут же скользнул из рук Марвина и закрутился у меня. Следом в кухню вошла Лира, опустилась на колени и с тревогой заглянула мне в глаза.

— Они поняли?

— Не знаю, — признался я.

— Ищейки? — наконец заговорил Марвин, щурясь на меня.

— Они самые, — сказал я, сам подивившись, до чего ровно это вышло. — Пока пронесло. Пока…

Марвин пожевал губами, оглядел меня цепко, как он умел, и сдвинул брови вместе, а исцарапанные Рау руки сложил в замок.

— А как же твой чай, брат? — Лира положила мне на плечо руку. — Ты же говорил, что Родник успокаивается от него.

— Так и было, Хорк утверждал позавчера, что почти не чует во мне Связного, но, видимо, он ещё слабоват.

Марвин поворчал.

— Ну так сделай другой, и не смей открывать новые каналы, иначе это только усилит тебя, а значит, и усилит «отзвук» Связки. И грош цена всем этим стараниям будет. — Обвёл он обустроенную кухню с кучей новой посуды, сушилками, чайниками и горой мешочков и горшков с обработанными растениями. — Я стар в одиночку тянуть это всё.

Сказав это, он тяжело вздохнул.

Лира мазнула по нему недовольным взглядом и подтянула Рау к себе.

— У меня побудет, — сказала она и вышла.

А я остался думать. Сегодня пронесло благодаря присутствию Хорка и моей наработке одного чая. Не займись я созданием успокаивающего пульсацию Родника сбора заранее, то волокли бы меня сейчас в город, а Лира с Минком остались бы одни, с долгом, с Мирей, со всей этой сворой.

Но этого чая, как оказалось, мало. Нужен более мощный рецепт.

Хорк ведь предупреждал меня про Ищеек, что дар у них тоньше работает.

Вечером, когда лавка опустела, когда Марвин ушёл домой, а Лира, заглянув на кухню и увидев, чем я занят, лишь молча поставила рядом плошку с орехами и ушла спать, я остался один на один с очагом, водой и травами.

Ну и Рау был со мной.

Задача стояла не самая сложная и почти привычная: мне нужен был чай. У меня уже имелась наработка, которая заглушала биение Родника. И основой ему служил сбор Спокойная гладь, который стабилизировал энергию, прояснял ум и восстанавливал силы.

Но в моём случае я заменил в нём золотарник на Золотую лозу, а Спиральку и женьшень на Холодянку и Ясноцвет. Первая будто бы замедляла течение энергии своим холодом, а второй повышал концентрацию, что позволяло уже мне самому при помощи медитаций успокаивать биение Родника. Такой чай получил название от системы: «Ровное дыхание».

Но теперь надо, чтоб над Связным Тингом висел серенький фон захудалого Восходящего, каких на тракте по десятку в каждой ватаге, и цепляться там было бы решительно не за что.

Легко сказать.

Я разложил на столе всё, что могло сгодиться, и принялся перебирать, вспоминая свойства и изредка сверяясь с тетрадью Марвина.

Первым просился Трикорень второго ранга. У меня было два таких, выкупленных у Волков. Если верить записям старика, то использовался он в зельях на выравнивание потоков для восходящих, чтобы тем было легче использовать боевые техники. Но вместе с тем он замедлял эти самые потоки.

Недолго думая, я сделал пробу, выварив кусочек корня, затем влил каплю энергии, глотнул и скривился, когда понял, что это не чай, а обычный горький экстракт.

Ток энергии он и правда замедлял, а вместе с тем и мысли стали течь медленно, и меня даже повело в сон. Благо выпил я совсем немного, и эффект быстро прошёл.

Рау, который сейчас сидел передо мной и тоже уверенно перебирал травы, пискнул, отобрал у меня из рук Трикорень и положил его в баночку к остальным.

Значит, Трикорень один — перебор, слишком грубо давит, гасит всё подряд, и вредное, и полезное.

Я вылил пробу, ополоснул чайник и задумался.

Нужного рецепта в тетради у жены Марвина, понятное дело, не водилось, ей от Ищеек прятаться не приходилось. Но вот успокаивающие были.

Стало быть, не убрать Трикорень, а обуздать: оставить глушащую силу, но снять эту сонную вязкость.

Что бодрит, не разгоняя фон, что держит голову ясной, не поднимая волны? Можно использовать Холодянку с Ясноцветом, но это я уже проверял. Тут нужно что-то другое.

— Рау? — посмотрел я на зверька, и тот, поняв меня без слов, стал перебирать травы, ища то, что я не мог объяснить, но мог передать ему образом спокойной глади воды.

Да, Рау, как оказалось, был незаменим в этом деле. Дыхание растения ему подсказывало столько, сколько мне не показывал ни Кодекс при Продвинутом Анализе, ни тетрадь Марвина. Они все просто подсвечивали травы с разных, так сказать, углов.

Через пять секунд зверёк уже сунул мне в руку Яснотравь — тонкую зелёную вытянутую, словно сорняк, травку первого ранга, которую я клал в утренние сборы возчикам, чтоб в дороге не клевали носом. Бодрило оно мягко, ровно, и работало, что важно, не как Ясноцвет, а как-то иначе, чего я до конца и не понимал. Но Рау чуял, что нота правильная.

Заварил вместе: залил немного отвара от Трикорня как основу и одну травинку Яснотравья, порубленную на кусочки, бросил сверху. Связал это горячей колодезной водой и своей энергией.

Уже лучше — сон отступил, — но биение Родника, когда я прислушался к себе и погонял Циркуляцию, приглушилось лишь вполсилы.

Видать, Яснотравье вместе со сном разогнало и часть того, что Трикорень успел притопить, и тянули эти двое в разные стороны, уравновешиваясь где-то посередине, а мне серединки было мало.

Не хватало связки — того, что удержит обе травы в узде, не даст им грызться, а заставит работать заодно.

Я замер над чайником, погладил Рау, который уже что-то грыз, и взгляд мой сам собой скользнул в дальний угол кухни, где лежала, завёрнутая в тряпицу, тёплая, как живая, Янтарная слеза.

Миг сомнений, и я одёрнул уже потянувшуюся руку — слишком жирно переводить связку третьего ранга на такое. Она одна, а чай заваривать надо постоянно, и травы у меня обе первых рангов, им и связка нужна под стать.

Нет, Слеза подождёт. И пригодится, возможно, для кое-чего другого, над чем мы с Марвином уже работаем.

Золотую лозу я тоже отставил (у неё свой норов, тёплый, древесный, который мне не подходит), поэтому взял веточку золотарника, которого на днях притащил Минк.

Заварил заново всех троих: Трикорень основой, Яснотравье для головы, золотарник связкой, чтоб держал их вместе.

Вот тут и пришлось повозиться по-настоящему.

Первый раз я переложил Трикорня — и снова поплыл, потянуло в сон, да так, что даже Рау растёкся по столу, засыпая. Пришлось вылить.

Второй раз убавил экстракта Трикорня, добавил Яснотравья, отчего чай вышел почти обычным бодрящим сбором, толку ноль; вылил.

Третий раз промахнулся с энергией, влил слишком быстро, торопясь, и весь состав буквально вскипел, свернулся; вылил и это.

Каналы к третьей пробе уже подвывали, ныли от бесконечного тонкого вливания, ладони онемели там, где я держал поток, и приходилось то и дело встряхивать кистью, возвращая чувствительность; Родник просел к трети, а за окном солнце упало за горизонт, очаг я подтапливал уже дважды, а в тетради росло количество записей неудавшихся проб.

Но я упрямо гнул своё, потому что чуял — оно рядом, вот-вот получится.

Рау, устав наблюдать за мной, выбрался в окно и скользнул в тьму, а я дал ему мысленный наказ не попадаться на глаза никому. Он и сам это знал, но удержать его в лавке было выше моих и Лириных сил.

К четвёртой пробе я приноровился к новым ингредиентам и решил добавить немного ферментированной цедры для стабилизации. Вместе с ней Трикорень раскрывался куда мягче, Яснотравье тоже дало свои свойства как нужно, а золотарник, который я добавил только третьим проливом, сделал своё дело травы-моста при поддержке моей энергии.

Я дал гайвани этим проливом настояться, ощущая запах, который, правда, вышел не то чтобы изысканный, скорее травяной, чуть землистый.

А затем я выпил чай и замер, прислушиваясь к себе.

Вся вечерняя муть, усталость, дёрганность после Ищеек куда-то ушли, мысли потекли медленно и вяло, но при этом чётко, а сдвоенное биение Родника замедлилось, устаканилось, но никуда, конечно, не делось… Это был примерно тот же эффект, как от «Ровного дыхания».

Хватит скрыться от того же Хорка, но не от Ищеек.

Система, как обычно, с лёгким запозданием, зафиксировала новый чай, которых у меня уже было больше двух десятков, и все среднего качества или низко-среднего.

[Открыт новый рецепт в ответвлении Чайный Мастер: Чай Тишины]

[Свойства: стабилизация и выравнивание энергетических потоков, сохранение ясности сознания]

[Побочный эффект: при постоянном приёме может вызвать снижение уровня чувствительности к энергии и ухудшение контроля над ней]

Тяжёлый выдох вырвался у меня сам собой, даже побочка, как у Ровного дыхания. Я мысленно позвал Рау, и через несколько секунд с порывом ветра он влетел в приоткрытое окно, принеся на себе несколько зелёных листьев и травинок.

— Твоя очередь пробовать, — пододвинул я пиалу.

Он прыгнул по полкам, скользнул на стол, замер у чашки и осторожно принюхался. Осторожно лизнул языком, затем ещё раз и ещё раз, а через Связку до меня докатилось ощущение спокойствия.

Я опустился на циновку, прикрыл глаза, сосредоточился на энергии, сложив руки ладонь к ладони и запуская Циркуляцию. Рау тоже затих на столе, ощутив мои намерения замедлить биение Родника.

Вдох, другой, третий…

Бум. Бум. Бум…

Открыл глаза я только тогда, когда вылезло сообщение о наступлении Дыхания Ночи.

Но главное я понял. Чай — это только полдела. И полное успокоение Родника достигается в медитации.

На лице сама собой проступила широкая улыбка. Не идеально, но, напоив чаем Рау, слившись с ним в потоке, у меня получилось добиться такого, чтобы Родник затих настолько, что, наверное, понять, что я восходящий-Связный, можно только прикоснувшись ко мне.

Теперь главное — не забывать пить свой новый чай и постоянно контролировать биение Родника через медитации, а в них я, с учётом заказа Нагии, уже поднаторел.