Глава 4

Утренний воздух, влетавший в открытое кухонное окно, ещё хранил ночную прохладу и запах мокрой травы, но в самой кухне уже вовсю пахло сушёными кореньями и гарью от очага. Я сидел на циновке, прикрыв глаза и сложив ладони на коленях, и старался не отвлекаться на окружающие звуки, потому что через Связку ощущал Рау.

Этот серый проныра, не дождавшись рассвета и пришедшего после Минка, удрал в Лес один.

Удрал не спросясь — просто скользнул в приоткрытое окно, серой каплей стёк по стене и был таков. Я спал и почуял это только сквозь Связку, когда он уже нёсся по мокрой траве к кромке Леса, весь до кончиков усов захлёбываясь глупой щенячьей радостью. Сейчас я чувствовал его азарт, смешанный с чистым детским любопытством, когда он перемахивал с ветки на ветку где-то на Первой Границе.

Теперь я сидел и пытался мысленно надавить, послать ему образ лавки и строгий приказ вернуться, но Рау лишь дергал хвостом в моём сознании, отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи.

Всё-таки он ещё совсем детёныш, которому нужно бегать, лазить везде, всё пробовать на зуб, во всё совать любопытный нос, а я велю ему сидеть в лавке, не высовываться, не попадаться на глаза. Неудивительно, что он терпит-терпит, а потом срывается. И ведь не накажешь — рука не поднимается, да и толку.

Я вспомнил седого рау Хорка — старого, будто пылью веков присыпанного зверя, что лежит у ног хозяина колода колодой и не шелохнётся, пока не велят. Тот слушался старика с полуслова, с полувзгляда, беспрекословно, как хорошо вышколенный пёс, — и не только оттого, что у них третья, последняя ступень Связки, на которую Хорк, видать, перешёл ещё когда я под стол пешком ходил. Просто зверь у него старый и умный, всё на своём веку перевидавший, а у меня — комок серебристой шерсти с шилом в одном месте, который плевать хотел на мои планы и безопасность. Вот и вся разница.

Сбоку раздалось натужное сопение и шорох ткани. Я не открывал глаз, но по запаху сушёных трав и противному скрежету пестика о ступку понимал, буквально видел, чем занят Марвин, уже часа два возящийся на кухне.

Он что-то нарезал, тихо ругаясь под нос, и я почти видел, как дрожат его пострадавшие после атаки Рау руки, когда он пытался направить остатки энергии в стебли перед собой. Водил над ними скрюченной ладонью, а стебельки на глазах теряли зелень, подсыхали, скручивались, — не вяли, а именно высыхали, будто пролежали неделю на солнце.

Старик высушивал их своим особым алхимическим способом, до которого мне было ещё расти и расти, и засыпал готовую крошку в глиняную баночку.

Это был его вариант готовить быстрые сборы, которые потом можно было просто залить колодезной водой, не тратя силы на экстракцию.

Лоб у старика блестел от пота, дышал он тяжело, с присвистом, а руки в повязках ходили ходуном так, что он под конец стиснул зубы и прижал одну ладонь другой, унимая дрожь. Без толку. Как они дрожали, так и дрожали.

— Ещё не восстановились? — спросил я, не меняя позы и следя за тем, как Рау в Лесу с кем-то столкнулся и теперь активно улепетывал по зарослям папоротника.

— Уже лучше, — буркнул Марвин, и я услышал, как он с грохотом отставил ступку. — Скоро снова займусь лекарствами для Лиры. А ты бы, Тинг, договорился с Рованом насчёт его Настоя Укрепления. Совсем он у тебя зажрался со своими пятью камнями за порцию.

Я только усмехнулся, наблюдая за тем, как Рау уходит от преследователя, закладывая такой вираж, что у меня самого в животе ёкнуло, как взлетает по стволу исполина всё выше, выше, до самой макушки, где ветер сильнее и свежее всего, и там замирает, ловя мордой порывы и транслируя мне чистый восторг.

— Вы же его знаете, Марвин, — ответил я, потягиваясь и чувствуя, как затекла спина. — Рован из жалости помогать не станет. Он больше торгаш, чем алхимик или ватажник. Если увидит, что можно выгадать лишнюю монету, он её выгадает.

— Тц, — цокнул старик, вытирая пот со лба забинтованной рукой. — Тогда кончай медитацию да заварь гостю чай, он в зале уж сидит, тебя ждёт. А я пойду с «Волками» поговорю, а то они с утра расшумелись за стеной, как бы в колодец не сунулись со своими грязными вёдрами.

Я кивнул, послал Рау последний, уже безнадёжный приказ вернуться, и, разумеется, получил в ответ всё то же ленивое «сейчас». Только после этого открыл наконец глаза.

За стеной и впрямь галдели. Волки о чём-то громко спорили, перебивая друг друга, и голос Марвина, когда он вышел во двор, вплёлся в их гомон крепким словцом.

У меня же в груди всё ещё ворочалось опасение — вчерашние Ищейки не выходили из головы. А вдруг их Мирей Арден прислала? Она ведь умная, могла и заподозрить что-то, хотя про Рау ей знать неоткуда. Но эти двое так вовремя зашли, что в случайность мне верилось слабо.

В кухню зашёл Минк. Он был при полном снаряжении: плотная кожаная накидка, добротные штаны, заправленные в сапоги, а на поясе висела целая куча инструментов и новый широкий тесак в ножнах. Выглядел он теперь как настоящий сборщик, только вот лицо у него было разочарованным.

— Ну как? — спросил он с порога, глядя, как я поднимаюсь с циновки и беру чайник с очага.

— Не слушается, — ответил я, и досада всё-таки прорвалась в голос. — Этот наглец уже в Лесу. Так что поход твой сегодня придётся отложить. Трав нам пока хватит, вот только женьшеня опять в обрез. Лесной Мотив нынче все берут.

Минк сразу помрачнел, ссутулился.

— А я к вечеру обещал Гарву пару корешков занести. Он и так на меня косо смотрит после того, как я ему цену за Молниевый корень заломил.

— Потерпит твой Гарв, — я всплыл в чайник готовый сбор и стал вливать в него энергию через каналы. — Ты ему и так слишком хорошие травы носишь, ватажники бы за них вдвое больше содрали. Но ты прав, Рау порой слишком сам себе на уме. Надо тебе уже в ватагу какую пытаться пристроиться, чтоб ты не от одного зверя зависел.

Минк только головой покачал, усаживаясь на стул.

— Подходил я к Волкам. Зорг сказал — пока Родник не открою, в ватагу не возьмёт. У него приказ такой, чтоб балласт за собой не таскать.

Я прислушался к себе и отставил чайник. Баланс поймал, вода взялась как надо, а в резерве…

[Резерв Родника: 57/120]

Пятьдесят семь. Неплохо. Резерв вырос уже на двадцать единиц за эти дни, пока я возился с заказом Нагии и постоянно гонял Циркуляцию. Раскачивается Родник, значит, и энергии становится больше.

— Значит, не к Волкам тебя надо пристраивать, а хотя бы к тем же Черепахам. Они, вроде, берут таких, как ты. Или у тебя есть другие идеи? — я поставил на новый глянцевый поднос чайник и пару пиал.

— Я с Рованом говорил вчера, — Минк поднял на меня глаза. — Но он тоже отказал. Может, ты с ним поговоришь? Тебя-то он слушает, будто равного.

Я вздохнул, понимая, что просто так Рован на это не пойдёт.

— Ладно, пошли.

В зале было тихо и почти пусто. Поодаль от стены пара возчиков цедила самый простой чай, который заварил им Марвин. За стойкой хозяйничала Лира. Она расставляла по полкам готовые сборы, что насушил старик, и ровным, аккуратным почерком подписывала к каждому дощечку с помощью своей кисти, чтобы гость мог сам разглядеть, что берёт. Этим я собирался заняться сам, но Лира, которая последние дни, на удивление, держалась бодро, настояла, что справится, а спорить с ней было себе дороже. Это я уже знал.

Рован сидел за центральным столом и, подперев голову рукой, откровенно любовался уже не девочкой, а девушкой — щёки Лиры порозовели, волосы распущены. Она, заметив это, только фыркала и демонстративно отворачивалась, но я видел, как уголки её губ едва заметно изгибались в подобии улыбки.

— Окстись, торгаш, — сказал я с улыбкой, ставя поднос перед ним. — Тебе сколько лет-то?

— Не сильно больше твоего, мастер, — он осклабился, не сводя глаз с Лиры.

Минк, заметив этот обмен взглядами, вдруг набычился, покраснел и уселся прямо напротив Рована, загораживая ему весь вид.

— Нет, ты для неё слишком стар, — я покачал головой, присаживаясь рядом и разливая чай.

Сам я пить не стал — с утра уже выпил «Чай тишины», и перебивать его эффект бодрящим сбором было бы глупо, особенно когда Ищейки могут бродить где-то неподалёку или вовсе зайти «на чай».

— Да не пыхти ты так, Минк, — Рован добродушно усмехнулся и, подмигнув парню, тихо добавил: — Не стану я твою любовь уводить, мне и своих забот хватает.

Минк вспыхнул ещё сильнее, хотел что-то выкрикнуть, но Рован перебил его:

— Ты чего-то бледный, Тинг, — вдруг произнёс Рован, уставившись на меня. — Не досыпаешь, что ли?

Я, постучав пальцем по столу, отмахнулся:

— Ерунда, просто работы много, — потом подался вперёд и произнёс: — Ты лучше скажи, почему парня в ученики брать не хочешь? У него дар на потоки Дыхания отличный, он Лес чует не хуже твоего.

Рован, как раз делавший глоток чая, поперхнулся, закашлялся и уставился на меня так, будто я предложил ему бесплатно отдать всю свою корзину с травами.

— Когда это я обещал, что возьму его? — спросил он уже без всяких шуток, и голос его стал жёстким.

— Не обещал, но ведь можешь, — я не отводил взгляда. — Тебе помощник в Лесу не помешает, а ему опытный наставник. Хороший обмен.

— Нет, не могу, — он со стуком поставил пиалу на стол.

— Но почему, Рован? — подал голос Минк, и сейчас он выглядел совсем не как подросток, а как человек, который борется за своё будущее. — У меня дар есть, я выносливый, ты сам в этом на днях убедился. И даже друга своего вспоминал, мол, он такой же был.

Я отметил про себя, что про друга они говорили без меня. Стало быть, они и без меня где-то толковали, и не раз. Рован выпил пиалу залпом, потребовал добавки и замолчал, глядя в пустоту.

— Был, — глухо обронил он. — В том-то и дело, что был.

Я подлил ему чаю и подумал — уж не тот ли это друг, что умер от Трещины, и ради которого Рован вообще полез в алхимию? Но спрашивать не стал, здесь и без слов всё было понятно.

— Я травы могу таскать, — продолжал упрашивать Минк. — Весь день по Лесу ходить буду, мне не привыкать. Я уже Первую Границу знаю неплохо, и тетрадь Марвина учу…

Рован слушал его, медленно потягивая чай, и на лице его не отражалось ровным счётом ничего.

— Всё так, — наконец сказал он. — Задатки у тебя отличные, и ватажник из тебя выйдет добрый, а там, глядишь, и Следопыт.

— Тогда в чём загвоздка? — вмешался я. — Возьми парня в ученики. Тебе ж по пути: пока до Второй Границы идёшь — где б она ни оказалась после последнего Сдвига, — он у тебя учится, а дальше вы разошлись, ты своей дорогой, он своей. Так несколько раз в неделю — и считай, что чай у меня ты берёшь вполовину дешевле. А то и новый рецепт покажу, ты ведь давно просил.

Рован неожиданно нахмурился. Долго молчал. Пока Минк прожигал его спрашивающим взглядом, я успел отсчитать про себя добрую минуту, глядя, как здоровяк крутит в пальцах пустую пиалу.

— Нет, — сказал он наконец. — И дело даже не в том, что я в основном по Второй Границе хожу, где тебе, Минк, опасно будет. Дело в том, что я алхимик. Не ватажник. Мне ученика по своей части искать надо, если уж искать.

— Рован. — Я посмотрел ему прямо в лицо. — Ты любому из этих ватажников, — я кивнул на улицу, где Марвин всё ещё распекал ватажников, — фору дашь. И в Лесу, и в бою.

— Нет, — снова качнул он головой. И что-то в этом коротком «нет» было такое, что я умолк.

Не про алхимию оно было, это «нет». И не про Вторую Границу. Оно было про того друга, которого у него забрала Трещина, и про то, что Рован, похоже, зарёкся в чём-то.

Мне и самому это было знакомо. Многие так отказываются от всего, и от людей тоже, чтоб больше ни к кому не привязываться. Я таким не был. У меня всегда была моя жена, а когда её не стало, осталась дочь с внуком и ученики. И даже здесь, в новой жизни, у меня было о ком заботиться.

Осталось только донести до Рована, что и ему, возможно, стоит отпустить своего друга и взять ответственность не только за себя, но и ещё за кого-то.

Так и начались наши уговоры, или, скорее, долгий, вязкий, на несколько дней растянувшийся торг, в котором никто не собирался уступать первым.

Рован приходил каждый день, порой и по два раза на дню — утром и вечером. То за травами зайдёт, то будто бы просто мимо шёл, а на деле, я подозреваю, любоваться Лирой, то перед походом в Лес флягу Ледяной крепи у меня набрать. И каждый раз я подсаживался к нему со своим чайником и заводил всё ту же песню, только чуть иначе.

В один день я зашёл со стороны выгоды: посчитал ему вслух, сколько он сбережёт на чае за сезон, если возьмёт Минка хоть помощником, — вышло прилично, но Рован только хмыкнул и сказал, что деньгами его не прошибёшь, денег у него и так довольно.

В следующий раз на совесть попытался надавить, мол, талантливый парень пропадает без наставника, и дар без огранки гаснет, и загубить его — грех. Тогда Рован надолго замолчал и ушёл, не допив, а на пороге обронил, что грехов на нём и без Минка хватает.

Минк и сам упрашивал Рована, когда они пересекались. Разок даже притащил Ровану полный кулёк редких растений, которые сам собрал по наставлениям Марвина — вот кому было не лень объяснять про травы. Рован перебрал их пальцами — придирчиво, по-алхимически, поднося к свету и проверяя срезы. Я видел по его лицу, что качество его зацепило. По-настоящему зацепило. Но он собрал всё обратно в кулёк, придвинул к Минку и сказал только: «Хорошо собрано. Молодец. Но нет».

И всё же с каждым разом это «нет» звучало у него чуть тише. Менее уверенно. Более мягко.

* * *

Параллельно всей этой возне с торгом у меня на шее висел заказ Нагии.

Время шло, и оставалось его мало, а на руках я имел ровно двадцать четыре бурдюка, когда требовалось на десяток больше. Чай для неё был из тех капризных, что живёт, только пока холодный: стоит ему согреться — и за полдня потеряет всю силу, и весь труд коту под хвост. В этом я убедился лично, оставив один бурдюк под солнцем на весь день эксперимента ради.

Так что хранить всё приходилось так, как научил всё тот же Марвин, — в холоде и темноте, а лучше всего в ледяной родниковой воде.

Возился я с этим по вечерам, когда зал пустел. Таскал от забора из родника ведро за ведром — руки к концу немели от стужи, — и наполнял притащенную Минком с улицы бочку водой. Она стояла теперь в самом дальнем углу кладовой, где даже днём тянуло погребным холодком.

Каждый новый бурдюк отправлялся туда, чтоб вода обнимала их со всех сторон. Сверху прикрывал влажной холстиной. А к утру вода чуть теплела — совсем немного, но я чувствовал это ладонью, и тогда я вычерпывал старую, доливал свежей, ледяной.

А между этим шла заварка новых бурдюков, потому что двадцати четырёх Нагии было мало, а время неумолимо утекало.

Я просиживал в медитациях по несколько часов в день, выкраивая время на работу с посетителями и травами. Вливал энергию в холодные чаи дотемна: травы, колодезная вода, внутренняя энергия, час времени, и бурдюк отправляется в ледяную купель. После такого каналы к ночи ныли так, будто я по ним не энергию гонял, а песок. К концу дня Резерв Родника неизбежно проседал до одной десятой, и тогда я валился спать, как убитый.

А следующим утром — как ни валила усталость, как ни тянуло рухнуть и не вставать — я садился на циновку, складывал ладонь к ладони и запускал Циркуляцию, пока Марвин брал на себя часть дел по заварке и приёму посетителей.

Без этого теперь было никак: выпить свой Чай Тишины мало, надо ещё и удержать Родник в узде медитацией, приглушить сдвоенный стук до средненького, невзрачного фона, за который ни один Ищейка не зацепится.

Вдох. Другой. Третий.

Бум… бум… бум — всё тише, всё ровнее.

К этому делу я, после стольких вечеров над заказом Нагии, уже порядком приноровился. Руки сами складывались как надо, энергия текла почти сама, да и Родник устаканить становилось всё проще.

* * *

Вечером последнего дня я отложил очередной бурдюк в сторону.

[Резерв Родника: 17/125] — привычно оповестила меня система.

Руки горели огнём, в груди поселилась пустота, от которой путались мысли, а в горле пересохло.

Я открыл глаза и заметил Лиру, которая сидела напротив меня на коленях, поджав губы и поглаживая наглеца Рау. Уловив мой взгляд, она тихо сказала:

— Заканчивай, брат. На тебя смотреть больно.

— Мне… — я закашлялся, и Лира протянула мне воды. Я отпил и договорил: — Ещё три бурдюка.

— Нет, — ожгла меня янтарным взглядом Лира. — Не смей! Я даже уже не уверена, кто из нас теперь болен — я или ты. Когда ты в зеркало последний раз себя видел?

— Вчера, — вырвалось у меня.

— И что, не смутили тебя чёрные круги под глазами, бледное лицо, заострённые скулы? А ел ты когда нормально? А руки? — она резко схватила меня за предплечья, оголяя его от рукава. — Они у тебя горят огнём! О чём ты только думаешь⁈

Её слова обжигали не хуже взгляда. Словно плети. И я честно себе признался, что это потому, что она права.

Всё прекрасно понимая, я просто категорически не успевал с заказом. Отдать его нужно завтра, а у меня только тридцать два бурдюка.

Планировал доделать ещё один сегодня до ночи, и с утра, после Циркуляции, два последних.

— Даже не думай, — процедила Лира, сжав мою руку.

— Заказ…

— Хочешь сжечь каналы? Тогда толку от того, что ты так стараешься ради этого заказа, не будет, — припечатала она.

Я аккуратно высвободил свою руку и едва сдержался, чтобы не потереть переносицу, наклоняясь вперёд.

— Ничего, — уже мягче сказала Лира. — Как-нибудь договоришься и с тем, что успел сделать.

Я хотел было возразить ей, сказать, что Нагия не из тех людей, кто бросает слова на ветер, что она может и не простить такого, но слова застряли в горле, мир вдруг дрогнул, и меня потянуло к полу.

— Тинг! — раздался звонкий голос Лиры, но я уже не смог ответить.

Тьма накрыла меня с головой.