Глава 15
Настоящее
Матвей Соколовский
Выгребаю из авто два огромных пестрых букета, торт и, не смотря на то, что время шесть утра, решительно тороплюсь в небезызвестную квартиру двадцать пять. Вокруг февральская непроглядная темень, слабо рассеиваемая редкими тусклыми фонарями. Однако, меня уже не остановить.
В конце концов, даже Винни Пух утверждал, что это самое лучшее время для визитов к друзьям. С Зоей мы, конечно, уже не сказать, что друзья, но вот с Людмилой Владимировной я не ссорился. И вообще эта удивительная женщина всегда была мне рада. Уверен, этот раз не станет исключением. Глубоко уверовав в собственные предположения, иду к заветному дому. И всю дорогу, как дурак, напеваю известную детскую песенку.
Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро.
Известно всем, тарам-парам, на то оно и утро! На то оно и утро!
Передо мной все те же металлические двери двести раз выкрашенные глянцевой коричневой эмалью, и все равно при этом облупленные. Ввожу не затерявшийся в памяти код от домофона и беспрепятственно попадаю в подъезд.
Скучна вечерняя пора, хозяева зевают.
Но если гость пришёл с утра, такого не бывает! Такого не бывает!
Преодолеваю первый лестничный пролет, чувствуя знакомый запах сырости и кошек. Странный коктейль из предвкушения и дежавю рождает внутри эйфорию.
Да, если гость пришёл с утра, — ему спешить не надо.
Кричат хозяева «Ура!», они ужасно рады. Они ужасно рады!
Буквально в пять шагов преодолеваю ступеньки, вытертые миллионами шагов нескольких сменивших друг друга поколений жильцов старой хрущёвки.
Недаром солнце в гости к нам всегда приходит по утрам.
Тарам-парам, тарам-парам, ходите в гости по утрам.
Всего на секунду замираю перед знакомой до боли дверью и, не позволяя себе сомневаться, жму на красную кнопку звонка и слышу, как за стеной разливается все та же звонкая трель.
Как в старые добрые времена.
И наполняюсь бессмысленной тихой радостью, какой не было, даже когда я, спустя долгие семнадцать лет, переступил порог родного дома.
Даже улыбаюсь помимо воли.
Глупо. Безбашенно.
Словно все эти годы с меня разом слетели, возвращая обратно в прошлое, где Зоя открывала мне, сияя улыбкой и глазами, кормила простым рыбным супом, объясняла алгебру, сидя на табуретке плечом к моему плечу, а потом целовала. Робко. Нежно. И до умопомрачения сладко.
Черт возьми, и почему я не приехал раньше?! Мне так не хватало все это время Зои, это же очевидно! Ответ, к сожалению такой же простой и тупой, как зубная боль. Я — идиот.
Нетерпеливо жму повторно на красную кнопку, задерживая палец чуть дольше, чем того требуют нормы приличия. Наконец, за дверью послышалась возня. И опять тихо. Едва я снова вознамерился позвонить, как в тишине сонного подъезда заскрежетал металл, проворачиваемого замка.
Изнутри квартиры на меня растеряно и как-то пугливо смотрела Зоя. Тонкий трикотажный халатик открывал вид на голые коленки. Босые стопы зябко переминались. Взъерошенные волосы растрепанными прядями спадали на плечи. Сонная. Уютная. Домашняя. Такая притягательная.
Зоя нервно оглядывается, словно боится, что нас кто-то застукает. Я не боюсь. Я очень даже соскучится по Людмиле Владимировне.
— Привет, — хрипит мой голос.
— Ты на часы смотрел, Соколовский? Какая нелегкая тебя принесла?
— Это тебе, — продолжаю улыбаться, как несчастный псих, и сую в тонкие руки тяжелый букет. Нестерпимо хочу сказать, как же сильно я соскучился.
Да много чего хочу сказать, но слова застревают в глотке, когда дверь в комнату Зои распахивается и из темноты наружу выползает сонный Степа.
В трусах.
В ТРУСАХ!!!
Малец не теряется, оглядев Зою с букетом, и меня с еще одним, вставляет свои пять копеек.
— А это, я так полагаю, мне? — нагло ухмыляется, кивая на цветы, что сжали мои побелевшие пальцы и протягивает свою загребущую руку.
Я отшатываюсь, раскрываю рот, но не найдя подходящих приличных слов, захлопываю обратно. Не знаю, что за выражение на моем лице, но Зоя краснеет, затем бледнеет, а потом и вовсе пошатывается в испуге, переводя взгляд с меня на Степу и обратно.
— Это — киваю на букет, — Для Людмилы Владимировны.
— Так ты не по адресу, дядя.
— Степа! — одергивает мальца Зоя. — Оставь нас. Пожалуйста.
Он фыркает, но подчиняется, хлопнув дверью в комнату, которая закрывается, но тут же по инерции снова открывается, ведь в этом доме никогда не было внутренних замков, даже на туалете, а я…
Я ни хрена не понимаю, что происходит!
— Зой! Ты с ума сошла? Что он тут делает?! Он же твой ученик! Это уголовная статья! Ты никого постарше найти не могла? — я кричу. Шепотом, правда, но кричу.
Зоя смотрит на меня, как на идиота. Секунд тридцать гипнотизирует и молчит. А затем кивает, что-то уяснив в своей дурной голове, надменно и невозмутимо выгибает бровь.
— Да. Мой. Не твой! Это сразу видно, потому что в его голове не только две накачанные мышцы, удерживающие уши на месте, а еще и мозг. И в отличие от некоторых врожденный талант к математике. Мы усиленно ею занимаемся.
— О да неужели?! Я смотрю, ночами напролет квадратные корни извлекаете! И часто у вас такие математические сессии?
— Регулярно, но это не твое дело, так что, катись, — ее голос ровный и безэмоциональный. В нем нет ни страха, ни стыда, и я поражаюсь тому, как низко пала эта женщина.
— И что же думает по этому поводу его мать? — очень надеюсь задеть ее хотя бы упоминанием об этой женщине, но Зоя, словно Будда, непробиваема.
— Его мать счастлива, что у сына хорошо развита не только мускулатура, но и аналитическое мышление. Говорит, его папаша в этом полный ноль. Так что можешь не беспокоиться. Счастливого пути!
— Зой, это же полное дно. Это … Это конец. Он… Он ребенок! Я ведь не могу оставить это просто так…
Данилина демонстративно закатывает глаза, и если бы мои руки не были заняты, точно бы придушил заразу!
— Тебе пора, — она что-то черкает на бумажке и сует ее мне в руки.
В руки, которые безбожно трясутся, сжимая букет и сраный торт.
— За цветы, кстати, спасибо, — небрежно добавляет она, — Помнится, ты обещал подарить, когда выиграешь бой с… а впрочем, неважно. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Букет для мамы отвезешь по этому адресу. Надеюсь, не заблудишься. Если что, спросишь.
И буквально выталкивает меня за дверь.
В каком-то немом шоке незаметно оказываюсь снова у авто. В руках хрустящий бумажной оберткой букет и дебильный торт. И оглушающе звенящая струна от уха к уху. Сейчас лопнет — и уши отвалятся. А внутри останется лишь свистящий ветер вместо мозгов. В этом Зоя точно права.
А знаете, что?!
А я отвезу цветы Людмиле Владимировне!
И торт этот гребаный!
И поинтересуюсь, как ее золотая девочка докатилась до …
До такой хрени!
Даже в голове не укладывается!
А если Данилина старшая не знает? Да бедную женщину инфаркт хватит! И не моя в том будет вина.
Да.
Побросав гостинцы на заднее сидение, завожу мотор и со свистом стартую по указанному в листочке адресу: Сосновый тупик, 12-А, 24. Через некоторое время понимаю, что не очень-то понимаю, куда надо ехать. Вбиваю улицу в навигатор.
Бессонная ночь, взвинченные нервы и шок явно сыграли со мной злую шутку. Вместо жилого микрорайона навигатор привел меня к огромным соснам, протыкающим ветками небо. А точнее к кованым воротам городского кладбища.
Твою мать!
Проверяю адрес и буквально холодею от ужаса, осознав, что ошибки нет. Я именно там, куда меня послала Зоя.
Это какой-то непрекращающийся сюрреалистический кошмар! Неужели все именно так, как я боюсь думать?!
Выгребаю букет, торт и пиликаю сигналкой. Через дорогу круглосуточный ларек с надписью «Сигареты», где я покупаю водку, приплатив за нее втридорога.
И с таким вот бесхитростным джентельменским набором отворяю скрипучую калитку. Понятия не имею, как тут все устроено. Смешно сказать, мне почти тридцать пять, а я ни разу не был на кладбище.
Ни разу.
И оно пугает меня своей тишиной и острыми углами серого гранита. Здесь царит безнадега. Необратимость. Обреченность. Финал. Здесь ничего не исправить, не изменить, не переделать. Все. Конец истории.
— Что-то рано ты, сынок, — послышался за спиной хриплый голос.
Я обернулся. Передо мной стоял бородатый, неухоженный старик. Видимо, сторож. На бомжа не очень похож, не смотря на общую неухоженность и даже замызганность. Хотя, положа руку на сердце, я даже не помню, когда в последний раз видел бомжей.
— Сам не ожидал, отец, — выдохнул я, чувствуя, как от концентрированного соснового воздуха пьяно кружится голова. Хотя, какой, к черту, воздух. Я сейчас сдохну от ужаса.
— Ищешь кого?
— Да, — я протянул деду бумажку с нацарапанными на ней данными и бутылку водки, — Помоги, пожалуйста.
— Отчего ж не помочь-то, помогу.
Дед взял бутылку, вытянул вперед руку с бумажкой, прищуриваясь, сам себе кивнул и махнул налево.
Мы довольно долго брели среди могилок. Я чувствовал себя подсудимым, казалось, с серых и черных мраморных плит, с деревянных и металлических крестов, с сотен их фотографий на меня смотрят укоризненные глаза покойников.
За все семнадцать лет мне ни разу в голову не пришел такой вариант развития событий. Не основываясь ни на чем, я тупо верил, что у всех все хорошо. Ведь у меня самого было все хорошо. У моих родителей было все хорошо. Почему же у других должно было быть иначе.
Слишком наивно с моей стороны.
Слишком беспечно.
Людмила Владимировна умерла. Зоя осталась одна. Что еще я пропустил за все эти годы?
За аккуратной металлической оградкой два припорошенных снегом холмика. Над ними возвышаются простые гранитные памятники в одном стиле.
Данилина Людмила Владимировна.
С цветной овальной фотографии на меня смотрит улыбающаяся и буквально светящаяся добротой мама Зои. С идеальной прической, сдержанным макияжем в строгом темно-синем костюме. Такой я ее и помнил. Всегда спокойная. Всегда готовая прийти на помощь. С правильной речью и идеальной дикцией.
На овальном фото соседнего памятника неизвестный мне мужик. Я бы скорее всего и внимания на него не обратил, если бы в свете последних дней не набила оскомину одна знакомая фамилия.
Свиридов Павел Михайлович.
Это кто вообще?
Пытаюсь мысленно перевести римские закорючки в нормальные цифры и вычислить возраст мужчины по дате рождения. Прямо чувствую, что это важно. Минуты три уходит, чтобы правильно вычесть из текущего года год его рождения.
Математика никогда не была моей сильной стороной. Это факт.
Но даже без точных подсчетов и ежу ясно, что этот Павел Михайлович примерно одного возраста с Людмилой Владимировной. И меня буквально осеняет догадкой — это отец Степы!
Наверное, они с Людмилой Владимировной любили друг друга, раз даже лежат в одной оградке. Однако, даже если и так, то счастье их было недолгим. Слишком уж близки друг к другу даты их смерти.
Десять лет прошло.
Десять гребаных лет.
Тяжелой плитой печаль ложится мне на плечи, а вместе с ней и какое-то неведомое облегчение.
Степа — брат Зои. Скорее всего, не родной, а сводный. Не думаю, что Людмила Владимировна его родила, хотя и такой вариант исключать не спешу. Брат! Младший брат, забота о котором полностью легла на плечи молодой девчонки. Сколько ей было, когда не стало матери? Двадцать пять? А Степе? Лет семь? Я не силен в математике. В любом случае, слишком мало, чтобы остаться одним в этом мире.
Поэтому они и живут вместе.
Отсюда эта нежность и свободное общение без субординации.
И поцелуй мне теперь кажется невинным и братским. И сонные переполошенные лица. Естественно, малец был в трусах. Ребенок, блин, спал в своей постели, когда я заявился за три часа до восхода солнца!
И начал нести всю эту чушь!
Я — идиот.
Боже, просто феерический придурок! Да как Зоя не отхлестала меня букетом за бред, что лился ядовитым потоком на ее едва проснувшееся сознание?! Я бы точно за такое сам себе хорошенько врезал.
Как я вообще мог так плохо думать о Зое?
С чего столь ужасные предположения?
Бедная моя маленькая девочка.
— Здрасте, Людмила Владимировна, — хриплю я, вставляя слишком пестрый на фоне снежного праха и серого гранита букет в каменную вазочку. — Вот и свиделись…
Смахиваю рукой колючую наледь с простой лавочки, ставлю на запорошенный столик торт и чувствую, как глаза наполняются едкой влагой. Не помню, когда вообще плакал, но сейчас мне так горько, так жалко и грустно, что не в силах сдержать эмоции.
Развязываю веревку и открываю пластиковую крышку. Рукой отламываю пропитанный заварным кремом кусок и…
Жру.
Жру отвратительный приторно-сладкий торт. Крошки падают, портят идеальный белый февральский холст и вслед за ними слезы, потому что даже убийственное содержание сахара в «Наполеоне» не способно перекрыть горечь, затопившую меня изнутри.
До сегодняшнего дня судьба жаловала меня. Я не ведал вкус потери. Не знал ощущения невосполнимой утраты. Не чувствовал горя.
Оказывается, это очень больно.