Глава 16

Настоящее

Зоя Данилина

Едва за Соколовским захлопнулась дверь, как великое отчаяние обрушилось на мои плечи, словно рухнувшее на Атланта небо. Он снова делает это. Рушит мою жизнь. Топчется в ней, словно слон в посудной лавке. Снова бередит душевные раны. А я?

А я как будто и рада…

Цветы еще эти… Где ж ты был со своим букетом семнадцать лет назад?!

Нет, это ж надо?!

Видимо, все-таки неплохо ему по голове прилетало, раз такую ахинею про меня и Степу выдумал! А я еще боялась, что он сразу обо всем догадается. Да куда там! Наверное, пока в лицо ему не скажешь прямым текстом — не поймет! Еще бы, он ведь уверен, что я последовала его совету. Или, если быть точнее, исполнила приказ.

Козел!

Как посмел он вообще мне улыбаться после всего, что было?! Как только наглости хватило?! Хотя… Стоит помнить, чей он сын. Там двуличие, лицемерие и равнодушие в крови! Так сказать, впитано с молоком матери.

Но это ладно. Это бог с ним, с Соколовским.

Куда больше меня беспокоит мрачный Степа, что сверлит в моем виске адскую черную дыру, стоя в дверном проеме своей комнаты, бывшей когда-то моей.

Сердится. Даже бесится. Вон, как барабанит пальцами об косяк. А я и взглянуть на него не могу. Боюсь назвать другим именем. Генетика, мать ее!

— Нет, ты слышала? Слышала же, да?! Ты вообще поняла, что он подумал? — Степа тоже возмущен.

Во мне еще тлеет слабый уголек надежды, что все обойдется, что Соколовский больше никогда не переступит порог этой квартиры, что Степа ни о чем не догадается, что мы просто будем дальше жить, как и все годы до этого.

Вот только это утопия. Матвей уже ворвался в нашу жизнь. Ничего не будет как прежде. И то, что он непременно докопается до истины — лишь дело времени. В математике он, конечно, не силен, но и последним дураком Соколовский никогда не был.

— Ой, Степ…

— Нет, это что должно быть у человека в голове? Он же решил, что мы с тобой любовники!

— Поверь, я тоже не ожидала подобных выводов.

— Скажи мне правду. Это же ОН? Да? ОН? Только не лги.

ОН.

Степа всегда говорил только так. ОН. Отстраненно. Обезличено. Когда Степа первый раз спросил об отце, я не стала лгать. Призналась, что он был не готов брать на себя ответственность и рушить собственные мечты, поэтому оставил нас. Тогда Степа сказал, что никогда не хочет знать его имя. А вечером в нашем доме появился спортивный журнал и первый плакат Матвея Соколовского.

Тогда я еще не знала, что мама записала Степу на бокс. Была уверена, что она водит его на плавание.

Время шло. Безразличие к отцу росло пропорционально любви к Соколовскому. Парадокс. Сам того не зная, Степа любил и ненавидел одного и того же человека.

Было больно, но у меня ни разу не возникло желания рассказать Степе правду. Зачем? Мой мальчик уже разочаровался в отце. Отнять у него еще и кумира казалось мне слишком жестоким. Хотя мама была категорически против молчания. Но против моего решения ничего не предпринимала. Она воспринимала меня как мать и позволяла следовать собственным решениям, даже если считала их ошибочными. Назвала меня маленькой обиженной девочкой. А я и была ею. И где-то в глубине души ею и осталась.

— Я никогда тебе не врала, Степа. Даже когда говорила, что он логикой не блещет. Теперь ты сам в этом убедился. У Матвея Соколовского до сих пор развита только мускулатура. До прокачки извилин, видимо, очередь так и не дошла.

Не хочу оскорблять Соколовского, но ядовитая язвительность буквально сочится из меня. Слышала бы меня мама, представляю, как укоризненно бы она поджала губы и неодобрительно покачала головой. Удивительно, что спустя годы она продолжала любить эту сволочь.

Несмотря ни на что.

Так и слышу ее голос: «Вы были просто незрелыми, Зоя. Никто не виноват. Не надо копить в себе злобу и отравлять ею окружающих. И уж тем более Степу. Мальчик вообще не при чем. Заложник ситуации».

— Расскажи мне все, — решительно потребовал Степа, а внутри меня оборвалась струна, удерживающая на месте сердце, и оно рухнуло в пятки, заставляя их отстукивать чечетку на линолеуме.

— Степа… Ты и так все знаешь, я рассказывала тебе сто раз, ничего не скрыла. Разве что имена…

— Значит, расскажи в сто первый. Тем более, что теперь я все могу представить в лицах.

— Ладно, — выдохнула я, а бумажная обертка на цветах оглушающе зашуршала — так сильно я стиснула его дрожащими пальцами. — Только букет поставлю в воду.

— Серьезно? Букет в воду? Его букет!? Выброси эти долбаные цветы в окно!

— Еще чего! Букет мой. И разве могут цветы быть хоть в чем-то виноваты?

Степа резко вздохнул, хмуро и задумчиво на меня посмотрел, поджав губы, но ничего не ответил, а скрылся за дверью. Щелкнул светом. А я поплелась в кухню доставать трехлитровую банку, потому что в единственную имеющуюся в доме вазу можно было поставить разве что букетик ландышей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Цветы пахли восхитительно. Их лепестки были нежны и цветом и наощупь. И так бессовестно мне нравились, что я злилась сама на себя, дорожа ими, словно драгоценными камнями.

Глупо, конечно.

Но разве можно чего-то еще, кроме глупости, ожидать от беспросветной дуры? Дуры с ай-кью сто сорок. Нонсенс! Но и такое бывает.

Подумать только!

Матвей Соколовский вернулся.

В город. В мою жизнь. В мое сердце.

С широкой улыбкой и букетом цветов. И я одновременно так зла и так рада, что никак не могу определиться с вектором собственных чувств. Куда направить? Что главнее?

И теперь больше всего на свете я боюсь двух вещей. Первое — что он снова исчезнет и теперь уже навсегда. Второе — что он никуда не денется из наших жизней. Такая вот дихотомия внутри меня.

Огромный букет на скромном кухонном столе смотрелся чужеродно. Мне регулярно дарят цветы. Профессия обязывает, так сказать. Но это первый раз, когда их подарил Матвей. Я ненавижу их за то, что они случились так поздно, и обожаю, за то, что они все же есть.

Я вся соткана из противоречий и неуверенности. Из боли и любви. Из горечи и надежды. Из веры и разочарования.

За окном непроглядная тьма, и даже мутные люмены старых фонарей не способны разогнать ее по отдаленным участкам.

Делаю глубокий вдох и, словно на плаху, иду в комнату Степана. Нам предстоит долгий и серьезный разговор.

Когда вхожу, то замечаю, что Степа оделся и сейчас внимательно таращится в зеркало, изредка стреляя глазами по развешанным в комнате плакатам своего кумира.

Мой очередной нервный вдох-выдох не приносит хоть сколько-нибудь облегчения.

— Он другой в жизни, — тихо говорит мой мальчик, хмуря свои идеальные брови.

— Другой, — соглашаюсь, в споре нет никакого смысла, потому что Степа прав.

На постерах Матвей — идеальный боец. Горячий, поджарый, загорелый. В соблазнительных капельках пота на ровной загорелой коже. Глаза яркие, пронзительно синие, зубы выбеленные, прическа — волосок к волоску. Освещение на снимках подчеркивает всю красоту и мужественность его проработанного рельефного тела. Соколовский излучает уверенность, силу, позитив, целеустремленность и независимость. Волю к победе. Успех. Обаяние и власть. Не сравнить с утренним его состоянием — заметно помят, будто ночь не спал, небрит, даже шея покрыта колючками, под глазами — тени и лучики морщинок. Глубокий залом между бровей, которого нет ни на одном из отфотошопленных снимков. Сердитый, дерганый и как будто слегка сумасшедший.

Степа отходит от зеркала, в котором когда-то триста лет тому назад я прихорашивалась, собираясь на очередное свидание с Соколовским, и устремляет все свое внимание на меня.

Нервничаю и трушу смотреть в его синие глаза. Начинаю заправлять Степину кровать, чего не делала с тех пор, как парню исполнилось шесть. Взбиваю подушку, до фанатизма разглаживаю морщинки на стеганом покрывале.

— Все, хватит! Прекрати, — не выдерживает Степа и берет меня за руку, — Сядь.

Вдох-выдох.

Подчиняюсь. Забираюсь с ногами на заправленное одеяло и кутаюсь в халат. Мне зябко, и тело дрожит, хотя и не уверена, что это от низкой температуры. Наш дом, хоть и старый, но топят хорошо.

Степа выходит и через пять минут возвращается с моим пледом и горячим мятным чаем.

— Давай все сначала. И по порядку.

— Ну, давай.

Кутаюсь в плед, делаю несколько маленьких обжигающих глотков, чувствуя, как разливается тепло по пищеводу, и думаю, с чего начать в этот раз. Между мной и Степой всегда были легкие отношения. Помимо той самой родственной связи у нас сложилась еще и дружба. Наверное, все дело в возрасте. Я и по сей день не особо эмоционально зрелая, а Степа, напротив, очень рано повзрослел. Даже мы с Соколовским, умудрившиеся так залететь в свои шестнадцать, не были такими зрелыми. В любом случае, у нас с сыном часто случались откровенные разговоры. И сейчас он не услышит ничего нового. Я действительно честно рассказала ему свою историю, не выдумав в ней ни строчки.

Не знаю, зачем ее повторять снова, но вижу, что для Степы это важно. Может быть, ему, как и мне, сложно ненавидеть Матвея. А если учесть, что всю свою сознательную жизнь Соколовский являлся кумиром моего мальчика, то … Вряд ли возможно в один миг трансформировать восхищение в презрение.

Думаю, именно поэтому Степа хочет снова услышать нашу короткую, но весьма насыщенную историю, в которой безымянный и безликий главный герой, наконец, обрел реальные черты.

Впервые вместо «ОН» я буду говорить «Матвей Соколовский». Впервые назову и другие имена. Абстрактные действующие лица заиграют яркими красками и выйдут в центр, оттесняя меня в сторону. Сегодня я больше не главное действующее лицо. Сегодня я на вторых ролях.

Но стоит ли огорчаться?

Я собираю всю волю в кулак и, коротко вздохнув, начинаю свою историю. Банальную историю о первой любви и предательстве.

— Так влюбляются только в шестнадцать, — начала я, глядя, как в окне начинает заниматься заря, и такой густой непобедимый еще пятнадцать минут назад мрак уже обреченно расползается по кустам и ямкам. — По крайней мере, я прожила уже еще столько же и даже больше, но ничего подобного так и не испытала…

Прошлое

— Зоя, ты влюбилась, — улыбается мама, встречая меня в коридоре со свидания с Матвеем.

Нашего первого свидания. С нашим первым поцелуем.

— Мам, он такой… красивый. И хороший. У него такие глаза! Синие-синие! Как небо! Он мне так нравится, что все замирает внутри. За руку меня держит, а мне кажется, отпустит — и я улечу в космос!

Мама смотрит на меня своими добрыми глазами и нежно улыбается. Мы всегда с ней были очень близки. Я могла рассказать ей о чем угодно без страха быть непонятой. Мама всегда уважала мои чувства, не умаляла их важности и значимости, серьезно воспринимала любую мелочь, связанную со мной. Даже вообразить было невозможно, чтобы она небрежно отмахнулась от меня, сочтя детскими глупостями мою первую влюбленность.

— Милая моя, — теплые мягкие руки обнимают, гладят по голове, дарят заботу, — Это совсем не удивительно. Матвей очень привлекательный молодой человек. Но, Зоенька, пожалуйста, не теряй головы. Любовь — это прекрасное, замечательное чувство. А первая любовь зачастую вообще всем сносит головы. Но вы уж с Матвеем-то будьте осторожны. Не спешите попробовать все сразу, насладитесь этими трогательными нежными чувствами. И если уж дело дойдет до… близости… вы уж предохраняйтесь…

— Мам, — смутилась я, божечки, как неловко, — Ничего такого нет! Мы… Я… Он поцеловал меня, мам, но больше ничего такого, честное слово! Матвей даже не намекал, мам, ты не подумай… Он правда-правда хороший! — перешла я на шепот и зажмурилась.

Услышав тихий мамин смешок, расслабилась. Похоже, ругать меня не будут. Не то чтобы я боялась, просто со мной впервые происходят подобные вещи и раньше тема любви в разговорах с мамой носила абстрактное понятие. Теперь же, когда эмоции захлестывали, появился и иррациональный страх, что маме может не понравится новый статус наших с Матвеем отношений.

Откуда берутся дети, что происходит между мужчиной и женщиной во время секса, а также методы контрацепции мы обсудили вместе еще до прихода моих первых женских дней. Я не испугалась, потому что была предупреждена заранее. Я краснела и бледнела, пока мама невозмутимо, как истинная учительница, проводила мне урок полового воспитания, а вдобавок еще и подарила энциклопедию для девочек и страшную брошюру о заболеваниях передающихся половым путем с излишне реалистичными фотографиями. Было стыдно и неудобно, но в целом я была благодарна, потому что в селе, где нет интернета, а в библиотеке лишь произведения классической литературы и учебники по школьной программе, черпать подобные знания попросту неоткуда.

Но я зря переживала. Моя мамочка — самая лучшая на свете! Она все поняла правильно.

— Девочка моя, ты такая уже взрослая стала… Влюбилась… Как быстро пролетело время…

Я и вправду чувствовала себя очень взрослой. Это так здорово, что мама не считает меня маленькой и не ругает, словно несмышленую пятиклассницу, впервые спросившую, что такое член.

— Милая моя, — шепчет мама, стискивая в нежных объятиях, — Постарайся не раствориться в собственных чувствах. Я сама помню, каково это. Любить всем сердцем. Дышать любимым. Растворяться в нем. Будь осмотрительнее меня, Зоя. Думай о будущем. Об учебе. Не забрасывай цели и собственные мечты. Мужчины очень непредсказуемы, родная. А в любви нет никаких гарантий.

— Матвей не такой, как папа, мам.

— Конечно, не такой, детка… Конечно, не такой…А ты — не такая, как я. Все люди разные, но ты удивишься, как независимо от этого бывают похожи человеческие судьбы.

— Я понимаю, о чем ты. И знаю, что наши чувства могут быть не навсегда. Правда, знаю, мам… И я не стану забрасывать учебу. И олимпиаду выиграю! Матвей хочет ехать в Москву, чтобы строить спортивную карьеру. А я поступлю в МГУ. Мы сможем быть вместе. Это ведь хороший план?

— Это замечательный план, милая. Ты только не теряй головы. И знай, я больше всего в этом мире люблю тебя. Ты — самое лучшее, что со мной случалось. Ты — самое дорогое, что у меня есть. И что бы ни случилось, я тебя никогда не предам и не брошу. Ты можешь прийти ко мне с любой радостью и с любой бедой, Зоенька. Запомни это.

— Я знаю, мам. Ты — лучшая! Я тоже тебя люблю!