Глава 19

Прошлое

Зоя Данилина

А потом случился мой день рождения. Так странно… День рождения Матвея выпадал на 12.12. Мой — на 21.12. Не знаю, есть ли какой-то сакральный смысл в датах, но мне, как истинному почитателю цифр, хотелось верить в судьбу и магию чисел.

Я не ждала ничего особенного от этого дня. Сомневалась, что вообще кто-то, кроме мамы, поздравит с шестнадцатилетием. Тем более, что суббота оказалась учебной. Зимний бал, до которого оставались считанные дни, выпадал на понедельник, и администрацией гимназии было принято решение сделать его выходным, загрузив предшествующую ему субботу. Поэтому, когда ни свет, ни заря в квартире раздался звонок, мы с мамой лишь удивленно переглянулись.

На пороге, словно бравый гусар, стоял не кто иной, как сам Соколовский собственной неотразимой персоной.

В плутовских глазах огонь, на манящих губах улыбка, а в руках большой серый плюшевый медведь с кудрявой шерсткой из серии Me to you, бесконечно милый и безбожно дорогой. Знаменитый Тедди, украшающий самые романтичные на свете открытки. Мечта всех девчонок (уж в нашем селе так точно). На лбу у него красовалась заплатка с нарочито грубыми швами. Вторая точно такая же виднелась на мохнатом пузике, выглядывающем из-под коротенькой голубой футболочки, на которой витиеватым шрифтом в вышитом красной нитью сердечке написано «You are my life».

Божечки!

Я — его жизнь.

Я — его Зоя.

— С днем рождения! — чересчур бодро, громко и весело для семи утра произнес Матвей и, не дожидаясь приглашения, вошел внутрь квартиры вместе с морозом, осевшим на дорогой куртке и несвежим душком старого подъезда. Я, честно говоря, слегка опешила. Да что там — офигела!

Мама, выглянувшая на шум, приветливо заулыбалась и пригласила Соколовского завтракать. Этот нахал всей моей жизни на моей памяти еще ни разу не отказался от еды. Причем этому явно растущему организму было совершенно неважно, чем его угощают. Суп так суп. Котлетки — еще лучше! Мужик, блин. И не скажешь, что мажор!

Матвей всучил мне подарок, а сам вытащил из-за пазухи огромную коробку каких-то неизвестных мне, но явно дорогих заморских конфет, перевязанных атласной лентой, и вручил их маме, рассыпаясь в пафосных благодарностях за такую прекрасную меня. Еще и оправдывается, что честно-честно хотел прийти с цветами, но на улице минус двадцать и никакая упаковка не уберегла бы букеты. Зато он торжественно клянется на восьмое марта непременно исправиться.

Нет, ну вы видели такое?! Разве может перед столь хитрой и продуманной атакой устоять хотя бы одна мама на планете?

Не уверена.

Вот и Людмила Владимировна, что говорится, поплыла.

Матвей был очарователен, как никогда. Запах его умопомрачительного свежего одеколона мгновенно заполнил тесное пространство кухни. Он щекотал ноздри и кружил голову, делая меня пьяной от восторга. Пьяной и безумно смущенной. Я просто впала в состояние критической скромности, граничащей с заторможенностью, и не находила ни единого слова, а потому отмалчивалась, опуская глаза в пол.

А вот Матвей разошелся. Ей богу, словно свататься пришел. Сыпал во все стороны комплименты и очаровательные улыбки, помогал разливать кипяток по чашкам и резал на куски еще теплую мамину «зебру» с шоколадной глазурью. Даже не знаю, почему я так растерялась, но мысли отчаянно разбегались в разные стороны, уступая голову зашкаливающим эмоциям.

— Людмила Владимировна, а можно мы с Зоей сегодня не пойдем в школу? В кино сгоняем. В кафе посидим. На каток сходим. Праздник же! А то завтра у меня бой важный. Можно?

Конечно, можно.

Людмила Владимировна лишь для вида поинтересовалась, какое у нас расписание и не отразится ли прогул на успеваемости, хотя по глазам я видела, что все и так решено.

— Ведите себя благоразумно, дети, — мягко сказала мама, но при этом очень серьезно посмотрела в наши горящие от предвкушения глаза, дав понять, что шутки кончились. — Матвей, я рассчитываю на твое здравомыслие и рассудительность. Пожалуйста, будь ответственным и предусмотрительным.

— Конечно, Людмила Владимировна. Обещаю.

— Зоя… С днем рождения, милая, — уже стоя в пороге обутая и одетая, мама все же сделала пару шагов обратно и обняла меня сотый раз за утро. — Развейся, моя хорошая, ты заслужила, — шепнула она мне на ушко, и я ощутила, как в карман моей школьной формы, шурша, опустилось несколько наверняка крупных купюр.

Мне было заметно, как мама волнуется, но старается не подавать виду. Она доверяет мне. Считает достаточно взрослой и умной, чтобы позволить прогулять школу с мальчиком. С мальчиком, с которым у меня отношения. С мальчиком, который сегодня непременно будет меня целовать и обнимать.

От осознания степени маминого доверия на глаза навернулись слезы. Наверное, в глубине души ей тяжело признавать, что я выросла. Наверное, ей совершенно не хочется, чтобы между мной и Матвеем что-то происходило. И не потому, что ей не нравится Матвей. Боже, нет! Думаю, в природе вообще не существует такой мамы, которой не понравился бы Соколовский. Ей просто хочется, чтобы я подольше оставалась маленькой девочкой, ее ребенком.

И я мысленно обещаю маме, что не сделаю ничего, что могло бы ее огорчить. Ничего, что смогло бы заставить ее во мне разочароваться, или снизить уровень доверия. И не позволю Матвею ничего такого. Честно-честно, мамочка! Ничего такого! Посмотри в мои глаза, и ты поймешь! Ты все-все поймешь! Всегда понимала!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мамочка моя, я, конечно, влюбилась, но до первого секса еще не созрела! Все будет хорошо, мама! Я обещаю! Никаких глупостей!

Но мама спешно отворачивается, не желая принимать мои безмолвные обещания, и выходит за дверь, только я все же успеваю заметить блеснувший в уголке ее серых глаз бриллиантовый осколок.

Едва захлопнулась в квартире дверь, горячая ладонь Матвея нашла мою руку, а затем ее тыльной стороны коснулись мягкие горячие губы.

— Еще чайку? До десяти нет особого смысла выходить из дома, все закрыто. Пойдем, поухаживаю за тобой, именинница.

— Пойдем, — улыбнулась я Матвею.

— А почему ты не спрашиваешь, как же я узнал-то о твоем дне рождении?

— И как же ты узнал-то о моем дне рождении?

— Ты мне рассказала!

— Я? Это когда же?

— Тогда же! Помнишь, на математике. Ты пыталась меня произвести на меня впечатление своими фокусами?

— И вовсе я не пыталась! — вспыхнула я, чувствуя, как начинают гореть мои уши.

— Пыталась-пыталась! — подтрунивает Матвей, целуя меня в кончик носа и придвигая ближе новую порцию чая, — Так вот, я решил задачку!

— Да неужели? Сам? По собственному желанию?

— Угу.

— Ты что же запомнил мой результат?

— Нет. Я запомнил разницу между моим и твоим результатом. Девятьсот. А дальше — интернет в помощь. Заново вычислил свой результат. Значит, взял число своего рождения. Умножил на два. Прибавил пять. Умножил на пятьдесят. Прибавил месяц своего рождения. Увеличил результат на девятьсот. И узнал в итоге день твоего рождения. Кто б догадался, что для этого нужно все лишь вычесть из итога двести пятьдесят. Понятия не имею, как это работает, но я проверил на всех днях рождения знакомых! Чудеса, ей богу!

Не сдержавшись, я расхохоталась! Учитывая, что у математики и Матвея из общего только три первые буквы, его поступок заслуживал моего уважения.

— Я смотрю, ты постарался.

— Угу… И вообще-то рассчитываю на поощрение, так что иди сюда, Кокос.

Притянув меня к себе на колени, Матвей крепко, но бережно прижал к себе, а затем жадно и напористо впился поцелуем в губы.

Лучший день рождения в моей жизни!

Я была бы счастлива провести его на коленях Матвея, не прекращая растворяться в умопомрачительном бесконечном скольжении губ и языков, поддаваясь огню электрических импульсов, расходящихся во все, даже самые потаенные, местечки моего тела.

Катастрофически не хватало воздуха, легкие жгло, сознание заволокло туманом. Прикосновения становились смелее, опаснее, откровеннее.

— Матвей… — шептала я в его губы, — Матвей, пожалуйста… пожалуйста… — и сама не понимала, о чем прошу, то ли прекратить, то ли быть еще смелее.

Всхлипнула, так и не определившись.

Соколовский воспринял этот звук по-своему.

— Блин… Зой, прости, котенок. Я… кхм… увлекся… сейчас… сейчас…

Тяжело дыша, он упирался лбом в мой лоб, одной рукой вжимая в себя мои бедра, а другой нежно поглаживая скулу.

— Собирайся, Зой… Я пока… кхм… пойду умоюсь что ли…

Он осторожно ссадил мое безвольное тельце с коленей на жесткую табуретку, хранящую его тепло, растер ладонями лицо и, глубоко вздохнув, вышел. Глухой щелчок ручки на двери в ванной неожиданно привет меня в чувства.

Мамочки!

Безумие какое-то!

Спасибо-спасибо-спасибо, Матвей, что прервал это сумасшествие!

Сердце гулко колотилось, как у загнанного воробья. Руки слегка потряхивало, но на саднящих губах, словно след от поцелуев, припечаталась счастливая улыбка.

Он вернулся минут через пять и, едва взглянув на меня, взмолился.

— Зоя, блин! Пожалуйста! Я очень-очень стараюсь себя вести… как там было?… благоразумно… ответственно… здравомысляще… А ты ни фига не помогаешь! Юбочку свою поправь, золотце, а то я, охренеть, какой плохой на самом деле.

Я словно очнулась и с ужасом посмотрела сама на себя.

Мамочки!

Форменная белая рубашка застегнута только на одну пуговицу, бесстыдно открывая взору тонкий белый лифчик. Галстук на полу. Юбка перекрутилась и съехала высоко на талию. Спасибо, хоть в колготках еще сижу!

Подскочила, как ошпаренная, и понеслась в свою комнату, ударяясь по пути обо все углы и косяки в этом доме! Не к месту вспомнилось, как однажды бабка Катеря решила научить меня рубить петухов. Поймала самого дурного по ее мнению и хряснула топором по тонкой шейке, да не удержала того за лапы. И бедное создание с наполовину отрубленной башкой носилось по двору, брызгая теплой кровью и пугая меня до потери пульса.

Вот я сейчас — один в один, как этот петух.

Вроде и башка еще на плечах держится, а мозг уже все — не работает!

Собралась за пять минут. Через десять, мы с Матвеем уже выходили на кусачий мороз. Тут и дышалось легче, и мозги работали лучше, и одежды на нас с Соколовским было гораздо больше!

Да. Теперь выполнять данное маме обещание намного проще!