Глава 18

Прошлое

Зоя Данилина

Звонкий удар по стеклу заставил вздрогнуть. Подскочив на постели, я не сразу поняла, был ли он на самом деле или только приснился. Стояла глубокая ночь. Два-три-три показал телефон. Ноль пропущенных. Ноль сообщений.

Так и не вспомнил обо мне.

Сквозь занавеску лился тусклый свет. Вокруг было тихо, спокойно. И очень-очень грустно. Так грустно, что слезы сами по себе покатились по щекам одна за другой, капая горькими горячими бусинами на ладони.

Главное — носом не хлюпать. А то мама проснется. Расстроится.

Внезапно удар повторился. Я так испугалась и насторожилась, что мгновенно перестала реветь, наблюдая распахнутыми глазами, как мокрый снежный комок сползает по стеклу.

Выглянула в окно и не поверила своим глазам. Медленно кружил огромными пушистыми хлопьями первый декабрьский снег. Он плавно опускался вниз, укрывая белоснежным льдистым пухом землю, ветви кустов и деревьев, фонарные столбы, кирпичи на клумбах и волосы Матвея, что стоял внизу без шапки и улыбался во все тридцать два зуба, глядя на мое окно.

Пришел.

Ко мне.

Сердце взорвалось радостью, разнося ее в каждый уголочек еще секунду назад горевавшего тела.

Тихонько отворив окно, я высунула на морозный воздух голову, чувствуя, как колючий ветер путает мои волосы и охлаждает пылающие уши. Мне не холодно. Я горю.

— Зой! — кричит этот оболдуй, — Смори! Снег пошел!

«Дурачок. Я ж не слепая» — улыбаясь, подумала я, а вслух засипела совсем другое.

— Тссс! Матвей, ты с ума сошел? Время видел?!

— Выходи!

— Нет! Ночь уже! Иди домой!

— Зой, не могу больше! Выходи! На одну минутку!

И улыбается гад! И ресницами чернющими и наверняка мокрыми хлопает! Красивый такой! Волосы в снегу, глаза блестят. Куртка нараспашку. Пьяный что ли?

Блин! Блин-блин-блин!

Что делать?!

— Ну пожалуйста, Кокос. Выходи…

Совсем-совсем другим голосом произнес Матвей. Уже без былого веселья, с каким-то надрывам что ли. От него мое сердце сжалось в комок, словно от страха. Случилось что ли что-то?

— Сейчас, — решаюсь я, — Тихо только!

И я иду. Бегу, едва касаясь пальчиками пола. Натягиваю джинсы, водолазку, связанные мамой по случаю грядущей зимы невероятно теплые шерстяные носки. Бесшумно снимаю куртку с вешалки, не пытаясь даже найти на верхней полке шапку или вытащить из обувницы ботинки, и прямо в мягких тапочках покидаю квартиру. Я на минуточку. Честно-честно. Гляну только одним глазком, что он не пьяный. И сразу домой.

Только бы мама не проснулась!

С ночными прогулками своих несовершеннолетних детей даже самые продвинутые и понимающие мамы на свете мириться не станут!

Двери в ее комнату были плотно закрыты. Порадовалась, что на лестничной площадке снова нет света. Дверью не хлопала, а тихо-тихо прикрыла до щелчка. Хорошо, что мы замок поменяли, как въехали. Он новый и практически не гремит. Хотя в ночной тиши каждый шорох подобен военной канонаде. Мелькнула мысль оставить дверь открытой, дабы избежать лишнего шума, но внутренний страх за беспомощную спящую одинокую маму в незапертой квартире не позволил так поступить.

Один оборот.

И я стремглав лечу вниз по лестнице через две ступеньки.

К нему.

Выскакиваю из подъезда и моментально поскальзываюсь тапочком на подмерзшей бетонной плитке крылечка, отчего ноги буквально разъезжаются в разные стороны. И лететь бы мне носом да об асфальт, но встречающий меня Матвей надежно ловит тщедушное неуклюжее тельце тренированными руками.

Я ни испугаться, ни пикнуть не успела. Парень сжал меня в объятиях и нетерпеливо поцеловал. Жадно. Нагло. Голодно.

Божечки, внутри меня сосуды взорвались фейерверками!

Он холодный. Нос холодный, губы холодные, руки ледяные, на волосах снежинки не тают… А целует горячо. Внутри него огонь, что мгновенно перебрасывается и на меня. В меня. Если бы люди сгорали от счастья, вместо Зои Данилиной осталась бы лишь горстка серого пепла, дымящегося на ветру.

Потому что в этот момент не было человека счастливее меня.

— Теплая такая, — шепчет Матвей, целуя меня куда придется — в нос, в щеки, в глаза, в брови, кусает подбородок и крепко-крепко при этом обнимает.

— Ты пьяный что ли? — хихикаю я, забираясь руками под распахнутую куртку, под толстовку, под футболку, к обжигающей гладкой упругой коже, и обнимая Соколовского за талию. Вдыхаю запах покрывшейся мурашками жилке в вороте его белоснежной толстовки, не прикрывающей шею от слова совсем, ощущаю носом резкие движения его острого кадыка, прижимаюсь к груди и чувствую, как гулко колотится под мягкой тканью его молодое, горячее сердце.

— Я ж спортсмен, Зоя, — тихо говорит Матвей, упираясь подбородком в макушку, — Я вообще не пью. Хотя сегодня хотелось нажраться. Честно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Почему не позвонил и не написал?

— Телефон где-то прое… терял.

— А приехал зачем?

— Соскучился.

— Вечеринка в целом не задалась? Или бывшая недостаточно развлекала?

Соколовский буквально замер, и я почувствовала, как задеревенели его мышцы.

— Ты знала?

— Конечно, знала, Матвей. Я не слепая. И не глухая. Думала, по мне это заметно.

— Прости меня, Зой. Я…

— Ты стыдишься меня?

Матвей слегка отстранился, чтобы иметь возможность смотреть в глаза. Лицо его было серьезным. Даже хмурым. От былой улыбки не осталось и следа.

— Ты что плакала? Из-за вечеринки? Из-за меня?

— Сдалась мне твоя вечеринка, — буркнула я, отводя глаза и пытаясь отстраниться, но Матвей не позволил.

— Я не стыжусь тебя, Зоя Данилина. Ты — самый лучший человек, из всех, что я встречал. Я просто не хочу, чтобы они все снова разглядывали тебя, придумывали прозвища, смеялись и обсуждали. Я не хочу, чтобы ты переживала по этому поводу, придумывала себе комплексы, грустила. Ты красивая, Зой. Ты такая красивая. И хорошая. И добрая. Ты любишь меня. Просто так. Ничего не требуя взамен. Так, как любят дети или… не важно, в общем. Ты нужна мне. Ты так нужна мне. Я рядом с тобой и сам становлюсь лучше. Сильнее. Добрее. Сначала, я подумал, что Глебов прав, и нам действительно лучше не видеться, пока ты не выиграешь олимпиаду, а я турнир. Но это ни хрена не так. В школе мы будто чужие. И меня это каждый раз убивает. Я хочу просто взять тебя за руку, припечатать к себе или зажать где-нибудь под лестницей. Поцеловать хочу. Но как представлю, что потом с тобой сделает это стадо элитных баранов… Нет, конечно, можно ломать носы всем подряд. Но девок я не трогаю, а они будут изощряться больше всего. Это сто процентов. Особенно Кристина. Ты откуда вообще знаешь, что она моя бывшая?

— У нее на лбу написано.

— Нет, серьезно.

— А я и не шучу. Все эти ее собственнические замашки, взгляды… Это заметно, Матвей. Особенно, если наблюдать.

— Не хочу, чтобы ты плакала. Никогда.

— Тогда не обижай меня.

— Не буду. Глебов среди всего прочего бреда кое в чем был прав. Сейчас надо все силы направить на достижение своих целей. Вот только он ошибся в главном. Если я тебя не вижу, то совершенно не могу сосредоточиться на боксе. Я постоянно думаю о тебе и лажаю, потому что хочу не драться, а целоваться! Тренер в бешенстве уже. Такими темпами, он меня выгонит и даже не станет включать в список участников, чтоб не позориться. Без тебя я не я, Зоя.

Могла ли эта ночь быть еще лучше? Возможно. Но я умела довольствоваться и малым.

Мне было так тепло и уютно в его руках, так спокойно и волнительно одновременно, мне хотелось смеяться и плакать, объять весь мир и сжаться до крохотной точки, навечно поселившись в его сердце.

Я любила. И чувствовала, что меня тоже любят.

Снег продолжал тихо падать. Где-то неподалеку мяукали невпопад разгулявшиеся бездомные коты, окна домов темными глазницами хранили тишину ночи и людской сон.

А мы стояли, обнявшись.

И целовались.

— Я не хочу скрываться вечно, — в один момент прошептал Матвей, — Глебов, кстати, подал одну неплохую идею. Зимний бал.

— Зимний бал?

— Да. Пойдем на него вместе? Я приглашаю. Как свою пару. Как свою девушку. И пусть все захлебнуться своим ядом или кровью своих разбитых носов. К этому времени как раз завершится последний тур твоей олимпиады, я узнавал. И мой турнир тоже.

— Я согласна.

— Ты не боишься?

— Нет.

— Значит, решено.

— Решено.

Домой я вернулась в пятом часу утра. С распухшими губами. С горящими глазами. И красными щеками. Удивительно, но холодно мне стало лишь, когда я забралась под одеяло. Прямо колотить начало. Пришлось встать, надеть колготки и завернуться в махровый халат.

Но ничто не могло заставить меня перестать улыбаться, перебирая в памяти секунду за секундой, проведенные в объятиях Соколовского. Да, он не сказал, что любит меня, но я нужна ему. Он скучает. Он хочет меня целовать. И я красивая. Добрая. Самая лучшая.

И мы вместе пойдем на Зимний бал.

Он всем расскажет, что я — его девушка.

И если будет надо, переломает носы всем одноклассникам. Ну а с одноклассницами я и сама разберусь. Надо будет узнать у Матвея парочку приемчиков. На крайний случай пусть покажет, как бить надо, и куда. Ни разу в жизни ни с кем не дралась. Но мне не страшно.

Главное — мы вместе!

До самого утра я так и не уснула.

А вечером Матвей снова пришел. И мы отправились гулять, как обычно делали это по воскресеньям. Снег растаял, превратившись в грязь, вокруг от самого неба до глубоких луж царило буйство серо-черных унылых красок. Но нам было все равно. Парк привычно встретил нас гостеприимно расстеленным ковром из потерявших яркость и хрусткость опавших листьев белоствольных берез на мощеных дорожках и плотными давно нестрижеными стенами вечнозеленого можжевельника вокруг нашей любимой лавочки.