Глава 28

Смотрю, как пружинит усталая походка Степы, удаляющегося из зала. Следом за ним торопливо семенят двое других ребят. И не спокойно мне. Тревожно. Чувство надвигающегося конца света назойливо скребет где-то в желудке.

Странная, еще не облаченная в слова мысль, бьет изнутри по черепушке. Мысль, ужасная в своей абсурдности, невозможности, сюрреалистичности. Мысль, заставляющая меня панически бояться, толкающая на трусливый побег. Побег от реальности. Побег от правды. Побег на самый край света, где балансируя на грани мира, можно увернуться от падающего вниз неба, потому что как только груз его настигнет мои плечи, я навсегда окажусь погребен под обломками, обреченный до конца дней ощущать собственную ничтожность и слабость, стыд и разочарование в себе.

— Матвей, а ты уверен, что нигде не накосячил лет семнадцать назад? — выводит меня из ступора голос Михалыча в то время, как сам тренер уже помогает развязать перчатки. — Ей богу, у меня словно в глазах раздвоилось. Как в кино индийском, честное слово.

— Почему он возненавидел меня, Михалыч? Еще несколько дней назад это был совершенно другой парень, глаза которого светились слепым обожанием, а теперь… Теперь в них все презрение мира. Почему?

— Думаю, ты должен спросить у него самого.

— Ты ведь тоже это видишь? Ведь видишь, Михалыч?

— Конечно, вижу, Матвей. Конечно, вижу… Тебе стоит поторопиться, Степа быстро моется…

— Да… Да.

Срываюсь с места и уже у самой двери слышу осторожный вопрос.

— Ты ведь еще зайдешь, Матвей?

Киваю. А мысль кружит и кружит, бьется, словно назойливая жирная черная муха о потолок, и ускользает, ускользает, ускользает. Хотя, по большому счету, я просто-напросто не позволяю ей вырваться наружу. В конце концов, это пока еще просто мысль. Даже не так. Это просто тень мысли.

Мне надо поговорить.

Поговорить со Степой.

Поговорить с Зоей.

Вместе ли, по отдельности — больше не имеет никакого значения.

***

Стою в тени, словно гребаный сталкер, караулю пацана. Мороз сковывает льдом еще влажные волосы, распаренную обжигающим душем кожу, покрывает льдом внутренние органы. Этот мороз никак не связан с минусовой температурой февральского воздуха. Он исходит изнутри меня, словно из морозильной камеры.

Вижу, как Михалыч в чем-то убеждает Свиридова на крыльце Дворца Спорта. Пацан хмурится и устало то кивает, то качает головой. Затем они жмут друг другу руки и расходятся.

Едва парнишка выходит за ворота, я отлепляюсь от расписанной черными маркерами остановки и шагаю ему наперерез.

— Степан!

Малец вздрогнул и … выматерился. Неожиданно. В другое время я бы даже улыбнулся, представив, как на это отреагировала наша правильная Зоя.

Наша. Зоя.

И никаких противоречий в душе. Вероятно это от того, что в данный момент все мои чувства отключились, поддавшись заморозке.

— Да сколько можно?! — совсем уже устало и вымученно спросил он то ли меня, то ли звездное небо. — Почему вы все еще здесь?

Вы…

Плохой знак.

Степа начал строить стену.

— Нам по пути. Прогуляемся?

Паренек зажмурился, глубоко вздохнул и, не вынимая рук из карманов куртки, буркнул через плечо.

— Думаю, у меня нет выбора. И сил спорить тоже нет.

Киваю и, не сговариваясь, мы ныряем в арку между домами, чтобы срезать путь, выскочив сразу на соседнюю улицу. Около минуты молча идем вперед по мощенному плиткой тротуару. Уставшие, даже выпотрошенные и эмоционально, и физически. Шаги наши спокойные, можно сказать медлительные. Снег под кроссовками скрипит. Мимо изредка проползают автомобили, лениво освещая светом фар две наши рослые фигуры в черных куртках со спортивными сумками на плечах. Белыми облачками растворяется в воздухе наше тяжелое, нервозное дыхание. Электрическим напряжением неумолимо заряжается атмосфера вокруг нас.

Пытаюсь как-то подобрать слова, и вроде бы даже в голове моей выстраивается последовательный разговор, но я никак не решаюсь начать.

— Я просто хочу помочь. От всего сердца. Не понимаю, почему ты упираешься.

— Мне не нужна никакая помощь от вас.

— От Вас… Что это ты вдруг таким вежливым стал? Двадцать минут назад тыкал мне без зазрения совести, в челюсть заехал хорошенько, а теперь вдруг включил обходительного мальчика. Кончай, Степ. Это бесит.

— Просто уезжай. Исчезни, как будто и не было тебя никогда. Есть сотни других спортсменов, кто с благодарностью примет твою помощь. Мне ничего не надо.

— За что ты меня ненавидишь? Мы знакомы от силы пять дней, я ничего тебе не сделал. Все дело в Зое, не так ли? Что вас связывает? Кто она тебе?

— Все дело в том, что я не планирую связывать жизнь с профессиональным боксом. Я не хочу быть чемпионом мира. Хочу быть… архитектором.

— Кто тебе Зоя?

— Уезжай, Матвей Игоревич. Просто уезжай и забудь уже о нас!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- О вас? Это о тебе и Зое?

— Да. Это обо мне и Зое! Просто сделай то, в чем преуспел даже больше, чем в боксе. ЗАБУДЬ!

— А если я не хочу? Не хочу уезжать. Не хочу забывать. Ни ее. Ни тебя.

— О, да неужели?! — кривится малец, раздражая презрительной гримасой и без того расшатанную нервную систему, — Ну тогда спешу тебя огорчить. Все, чего хотим мы — никогда больше тебя не видеть.

— О, да неужели?! — возвращаю ему фразу, копируя тон и манеру, — Это Зоя так сказала? Или ты решил все за двоих?

— Это неважно, — скалится Свиридов, — Последнее слово всегда за мной.

«С какого хрена?!» — хочется крикнуть мне, но рот выдает совершенно иное.

— А если я люблю ее, Степ? Если хочу сделать ее счастливой.

— Однажды ты уже любил ее. Ей не понравилось.

— Да что ты вообще можешь знать об этом! — я одновременно злюсь и смущаюсь, как пацан, и не могу скрыть этих чувств в своем голосе. Да и как можно?! Какой-то малолетний парень отчитывает меня, взрослого мужика, за ошибки юности. Ошибки, совершенные, когда он сам едва ли появился на свет!

— Я знаю все, — бесит меня Степа и дальше убийственно ехидным голосом, в то время, как я сам едва держу себя в руках. — И даже больше.

— О, да неужели?! — в очередной раз срывается с губ мерзкая фраза, — Может, просветишь? Хотя бы кратко и по сути.

— Если кратко и по сути… Ты — мудак.

Каких-то пять секунд и вот уже наши сумки валяются на снегу, а руки зажаты тисками взаимных захватов. Глаза в глаза.

— Ты говори, да не заговаривайся!

— О, да неужели? — хмыкает он, а я дергаюсь. — И как же тогда назвать того, кто использовал влюбленную девочку и кинул на мажорском Зимнем балу. А потом и вовсе свалил из города, оставив в одиночку разгребать последствия.

— Все было не так…

— О, да неужели?! — клянусь, если он еще раз произнесет эту фразу, моему терпению придет конец, — А как?

— Все сложнее.

— Сложнее, блт… — я не знаю, отчего краснеют его щеки — от февральской стужи или от злости. Но в том, что Степа зол сомневаться не приходится.

Неприкрытая более ничем агрессия, направленная в мою сторону выплескивается из него вместе с рыком и матами. Вот и слетел образ пай-мальчика. Сейчас пацан куда больше похож на реального подростка, нежели его предыдущая лайт-версия.

— Да уж не сложнее, чем стала ее жизнь в последствие.

— Что ты хочешь этим сказать? — я уже и сам готов начать материться, потому что эти разговоры вокруг да около, отравили мне и мозг и печень.

— Да я ничего не хочу тебе говорить! — срывается малец на крик. — Я хочу, чтобы ты просто исчез из нашей жизни! Свалил на хрен! И забрал с собой свою жалкую благотворительную помощь и идиотскую никому не нужную любовь! Любовь, блт! Как только язык повернулся ляпнуть такое?!

— Да, любовь! — также ору в ответ. — Я люблю ее. Я могу дать ей все! Обеспечить до конца жизни. Мир показать. Избавить от любых проблем.

— Избавь ее от себя! Сможешь? Ты блт самая главная ее проблема в этой жизни.

— О, да неужели?! Такие вопросы, Степа, мы будем решать между собой. Взрослые без сопливых разберутся. Зоя сама решит, с кем ей быть!

— О да! Зоя решит! И вот тебе спойлер — она никогда не выберет тебя! Никогда!

— Да кто ты такой?

Ответ уже пульсирует в моих висках, но мне отчаянно хочется услышать. Я уже столько раз ошибался в своих предположениях. Но в конце концов варианты-то заканчиваются.

— Ответь! — требую, а он лишь ухмыляется.

— Не хочу!

— Что здесь происходит?! — густой вечерний воздух рассекает звуковая волна ее голоса, вынуждая нас отскочить друг от друга, мгновенно разжав кулаки.

Степа мгновенно отворачивается и идет от меня прочь в направлении Зои. Целует в висок и забирает из рук пакеты.

— Привет. Нормально все? Жива бабка? — тихо и заботливо спрашивает он Данилину (или нет?).

— Да. — отвечает она мальцу, вглядываясь в его дикое лицо. — Ты как? Что происходит? — и на меня косится.

Я молчу. Коплю силы и терпение.

— Да так. Мелочи жизни. Господин Соколовский свататься к тебе пришел! Люблю-не могу, говорит. Кольцо куплю и на море отвезу. Руки твоей просит. Я ему говорю, что ты откажешь, а он не верит.

Малец совсем распетушился, а бледная Зоя испуганно переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Что за бред? Степа? Матвей? … Вы что — подрались что ли?!

— Не подрались, а сразились. Я проиграл, так что Москва златоглавая мне больше не светит желтым кубком и чемпионскими титулами. Так что не переживай, никуда я от тебя не денусь.

— Зоя, мы можем с тобой поговорить? — наконец подаю я голос и тут же уточняю, — Наедине.

— Степ, иди домой. Я скоро.

— Ты уверена?

— Конечно. Не волнуйся. Все будет хорошо.

— Ладно. Не задерживайся, — буркнул тот, переложил пакеты в одну руку, подхватил с земли свою сумку, достал из кармана ключи и скрылся в подъезде.

— Ну давай, поговорим, — выдохнула она белое облачко и смело сделала шаг в мою сторону.

— Я был на кладбище…

В ответ она лишь понимающе кивает и отводит в сторону увлажнившиеся вмиг глаза.

— Я… Мне так жаль… Так жаль, Зоя.

— Да. Мне тоже. Это все?

— Нет! Нет… Степа…Что у вас? В смысле, кто он тебе?

— Хм… Ты мне скажи.

— Я видел еще одну могилу. Павла Свиридова. Сначала подумал, что он твой отец, а Степа брат. Но малец на это только рассмеялся. Знаешь, он сказал мне, «представь себе самое худшее, это и будет правдой».

— И что же ты себе представил?

— Я… Господи, почему вы не можете просто сказать мне правду? Почему?

— Это простая задача, Матвей. Решается в одно в одно действие. Когда-то ты в уме смог правильно перемножить двадцать девять и пятьдесят. Я, как и тогда, хочу, чтобы ты сам нашел ответ. Хотя, честно говоря, твоя неспособность узреть очевидное ввергает меня в шок. У тебя были тяжелые травмы головы? Провалы в памяти? Сотрясения мозга?

Это все не может быть тем, о чем я думаю! Просто не может быть! Так не бывает. Должно быть другое объяснение!

— Ты сменила фамилию?

— Да. Уже довольно давно.

— Ты Свиридова?

— Я Свиридова.

Она Свиридова. И она Павловна. В той могиле точно ее отец. Но я не оставляю попыток найти иной вариант.

— Ты вышла замуж? Этот Павел, он… он твой муж? А Степа… Степа пасынок?

— Ученик. Любовник. Брат. Пасынок. Мне просто интересно, как далеко ты можешь зайти в своих предположениях? И сколько еще предусмотрено вариантов в твоей бедовой голове?

— Только один…

— Ответ всегда был только один. И я уверена, ты знал его с самого начала. С той самой минуты, как только увидел Степу.

— Зоя, но он слишком взрослый, чтобы быть твоим сыном. Во сколько бы тогда родила его? В шестнадцать? Ты не могла родить в шестнадцать!

— О, да неужели?!

— Мы учились в десятом классе!

— Точно.

— Зой, стой!

— Я стою, стою.

— Это все правда? … Степа… он… Он наш?

— Вот еще! С чего бы ему быть «нашим»? У нас с тобой никогда и ничего не было, ты сам заявил об этом во всеуслышание. Степа — мой.

— Но…Но это было всего один раз! Один единственный. Как такое возможно? Кто вообще беременеет в самый первый раз?

— Два дебила не умеющих предохраняться?

— Но мы предохранялись!

— О, да неужели?! Волшебным словом «я успею»?

— Зой, это шутка?

— Ага. Ты пошутил, а я семнадцать лет смеюсь, не уставая.

— Зой…

— Ладно, Матвей. Холодно очень. Я пойду. И ты иди. Чего уж теперь ворошить прошлое. Да и утро вечера мудренее. Тебе надо отдохнуть, выглядишь, честно говоря, ужасно.

Я в очередной раз смотрю, как черная пасть подъезда поглощает хрупкую, но такую прямую спину, оставляя меня в звенящем одиночестве, с вибрирующей от шока грудной клеткой, с трясущимися коленями и руками. Назойливая черная муха в моей башке вылетела наружу через сквозное пулевое отверстие от разрывной истины, произнесенной, наконец, вслух.

Степа мой сын.

Его родила Зоя в шестнадцать лет.

Она забеременела, потому что я не позаботился о ее безопасности.

Она любила меня, а я бросил ее одну.

Я бросил их одних.

Внимание!

Официальное заявление: я — мудак!