Глава 29
Зоя Данилина (Свиридова)
За все прошедшие годы я представляла себе наш разговор, пожалуй, миллион раз. В его различных вариантах Зоя Свиридова непременно вела себя отстраненно, гордо, надменно, равнодушно. Или, наоборот, кричала, плакала, бросалась оскорблениями, обвинениями и претензиями. Менялись обстоятельства диалога, время года, общее настроение и объяснения Матвея. Боже, я выдумала сотни вариантов оправданий его поступку. Я выдумала сотни вариантов его наказания. О, я проявила несвойственную мне фантазию, размышляя о причинах и мотивах, пока не пришла к выводу, что подобные мысли просто-напросто разрушают меня и мешают жить.
В дни наивысшей точки отчаяния я даже представляла, как гордый и непобедимый чемпион Соколовский ползает в ногах моего сына, вымаливая прощения, как когда-то и мой отец.
Знаете, очень сложно забыть свои чувства и ощущения, если хотя бы раз перед вами в искреннем порыве падали на колени. Сначала двухметровой волной тебя с головой накрывает жуткое смущение, вперемежку с неловкостью, стыдом и даже страхом. Потом, когда первые эмоции схлынут, ты внезапно и остро ощущаешь безграничную власть над человеком, словно находишься на несоизмеримой с ним высоте и держишь в собственном маленьком кулачке его жизнь. А сразу после изнутри, разрастаясь до вселенских масштабов, тебя окутывает невыносимая жалость.
И опустошение.
По крайней мере, так было со мной, когда внезапно появившийся на пороге квартиры отец захотел добиться моего прощения во что бы то ни стало.
Но не то, что Павел Свиридов упал передо мной на колени, заставило простить отцу ошибки, нет. Скорее то, что привело мужчину к подобному поступку.
Отчаяние. Боль. Сожаление. Сокрушение. Мучительные терзания совести. А еще покорность и принятие собственной недостойности, моральной неполноценности, глупости, трусливости. И осознание полной своей ненужности. Состояние, когда под гнетом собственного самоанализа гордость разрушается до состояния пыли. Становится ничтожной. Незначительной. Бесполезной. Потому что от человека не остается в данный момент ничего, кроме чувства вины.
Вот чем мне хотелось наградить Матвея.
Бесконечным чувством вины.
Когда я увидела их со Степой у подъезда, сцепившихся мертвой хваткой, на секунду показалось, что они просто обнимаются. Сердито так, крепко, по-мужски. От этой глупой мысли сердце, вопреки логике и разуму, мигом затопило волной радости, ведь Степа никогда не ведал отцовских объятий.
В том есть и моя вина.
Наверное, в глубине души, с того самого момента, как столкнулась с Матвеем у Дворца спорта около пяти дней назад, я подсознательно начала готовиться ко всему. В особенности к тому, что теперь Матвей точно станет частью нашей жизни. Частью Степиной жизни.
Но вот к чему я не была готова, и не прорабатывала ни в одном из своих сценариев, так это к тому, что Матвей за все эти годы даже не допустил малейшего шанса, что на свет появился наш ребенок.
Ни одного шанса.
Хуже того. Он, кажется, даже не вспомнил, что я вообще говорила ему о задержке. Не вспомнил! Для него наличие взрослого сына стало полной неожиданностью. Шоком. Новостью за пределами понимания.
Это точно было так, потому что сыграть настолько реалистично удивление и поражение даже не всякому актеру под силу.
Кажется, до последнего момента Матвей все ждал и надеялся, что я улыбнусь и скажу «Шутка!».
Его реакция для меня нелогична!
Сколько процентов у вероятности того, что Матвей тогда так и не узнал о моей беременности? Каковы шансы на то, что информация прошла мимо него, учитывая, что я лично написала ему сообщение и получила ответ, в авторстве которого ни на секунду не засомневалась?
Гораздо меньшие, чем шансы на то, что данные воспоминания просто вылетели из головы Соколовского вследствие многочисленных ударов по голове, что совершенно его не оправдывает.
Во время нашего разговора я на удивление чувствовала себя, как бы это выразиться… правильно. Все, что происходило в этот момент, было правильным и словно снимало с моей души огромный булыжник.
Противоречивое чувство. Ведь сейчас все в несколько раз усложнилось, но вместе с тем мне стало намного легче. Наверное, то же самое испытывают преступники, что под гнетом мук совести идут на чистосердечное признание.
Трясущимися руками открываю дверь и вхожу в квартиру. По влажному воздуху и специфическому аромату чувствую, что Степа варит гречку с курицей. К горлу медленно подползает тошнота. Искренне не понимаю, как мой сын способен в таких количествах употреблять кашу, которую я могу добровольно в себя впихнуть не более, чем раз в полгода или вообще никогда.
Меня ощутимо потряхивает, наваливается усталость и апатия — неминуемые последствия снижения адреналина в крови. Однако, тумблер внутри меня, дребезжавший несколько последних дней (а может и лет) в ожидании, наконец, щелкнул, переключился, выровняв напряжение.
Как говорится, карты вскрыты, господа.
Осторожно втискиваюсь в нашу маленькую кухню и присаживаюсь на табурет у стола. Внимательно наблюдаю за своим таким взрослым и одновременно юным сыном, перенявшим от меня привычку усиленно заниматься домашними делами в периоды крайнего волнения.
Меня не было от силы пять минут, а Степа уже разобрал пакеты из магазина, вымыл фрукты и сложил их в корзинку на столе, подготовил нарезку из свежих овощей и теперь, закинув на плечо полотенце, одной рукой снимает отвратительную бурую пенку в бурлящей гречке, а другой сыплет соль в куриный бульон.
Я вижу отпечаток смертельной усталости на его лице, нервные движения рук, плеч, скрытую боль и обиду. Мой мальчик… его так легко обидеть. Эту эмоцию в нем я всегда легко могу распознать по тягостному молчанию, по отсутствующему взгляду сквозь пространство, по поджатым пальцам на босых ногах, по розовым пятнам на скулах и пылающим ушам. Более того, эту эмоцию я могу распознать в нем даже не глядя, лишь на уровне инстинктов. По дыханию, по запаху, по израненной энергии, окружающей своего хозяина защитным полем в радиусе полуметра.
Мы молчим.
Гречка кипит и воняет.
Медленно потеют окна.
Надо бы открыть форточку, но я лишь смотрю, как одна за другой сползают по стеклу прозрачные капли, и сквозь влажные дорожки пугает своей чернотой холодная зимняя мгла.
— Сказала ему?
— Сказала.
Бульк. Бульк. Пшшшш…
Капли выпрыгивают из кастрюльки и шипят на электроконфорке, словно гремучие змеи.
Останутся пятна.
— Не надо было.
— Но это было бы бесчестно.
— Ничего страшного. Пережил бы.
— Это было бы бесчестно в первую очередь по отношению к тебе.
Бульк. Бульк. Пшшшш…
— Тебе просто надо было соврать. Почему ты просто не подтвердила версию, что я твой любовник или любую другую дичь из его головы?
Окна плачут. Я встаю и обнимаю сына за широкие плечи, и только после того, как он немного расслабляется, протискиваюсь к окну. Открываю форточку. Поток свежего морозного воздуха обдает лицо, отгоняя мерзкий запах нашего ужина.
Надо все-таки разориться и купить нормальную вытяжку…
Или не надо…
Ну сколько еще в этой квартире будет вонять гречкой? Пару лет? Пока сын не окончит школу и не уедет учиться?
— Степ… Ты же знаешь, я желаю тебе только счастья. Давно надо было сказать ему правду. С самого начала. Как только увидела Матвея. Я просто испугалась. Испугалась, что он заберет тебя у меня. Увезет с собой и я останусь здесь одна. На самом деле это один из самых больших страхов в моей жизни. Прости. Я лишила тебя отца.
— Мам, господи! Ну ты чего?! — ложка с грохотом вываливается из Степиных пальцев, падая на металлический корпус плиты, а сын крепко-крепко обнимает меня со спины. — Меня никто никогда и никуда не заберет! И никого ты меня не лишала! Это все чушь собачья! Ты — лучшая мать на свете!
По стеклу сползает очередная капля.
По щеке предательски катится слеза.
— Лишь отчасти, Степ… Не знаю… Сейчас я уже ни в чем не уверена. У Матвея была такая реакция… такое искреннее удивление… ошеломление. Он едва не лишился дара речи… Кажется, Соколовский действительно даже не догадывался о твоем существовании. Это так странно…
— Как удобно, однако, — фыркает Степа и разворачивает меня к себе лицом. — Вот только не надо его защищать и оправдывать, мам! Только не ты!
Не по-юношески загрубевшие от спорта пальцы осторожно стирают влажные дорожки с моих щек.
— Он не достоин ни одной твоей слезы. Ни одной твоей улыбки. Ни одного твоего слова. Пусть катится ко всем чертям! Он нам не нужен! Мы прекрасно жили без него и дальше будем жить. Я тебе уже говорил, что хочу поступать в архитектурный?
Милый мой сыночек.
Кому, как не мне, знать, что отец нужен в любом возрасте.
— Иди, переодевайся и мой руки, — командует мой генерал, — Через десять минут будем ужинать.
— Степ, мне только куриный бульон, пожалуйста. Никакой гречки. День и так был паршивым.
— Тогда сварю тебе яйцо.
Принимаю душ, переодеваюсь в домашний спортивный костюм, и через пятнадцать минут мы с сыном ужинаем, общаясь на нейтральные темы. Я делюсь новостями о бабке, Степа расправился с гречкой и хрустит огурцами. В какой-то момент слова внутри меня заканчиваются, и повисает тягостное молчание.
Сгребаю со стола посуду в раковину, в кухне свежо и больше не пахнет. Можно и форточку прикрыть.
— И что? Как долго он теперь не уедет? — спрашивает Степа, пока я справляюсь с заедающей ручкой, и в этот момент свет фар от въезжающей во двор машины освещает фигуру Матвея, стоящего ровно на том месте, где я его оставила.
В груди что-то обрывается.
— Я не знаю, милый, правда. Я вымою посуду, иди, ложись. Завтра в школу.
— Давай я, мне не сложно.
— Иди, милый. Домашняя работа меня успокаивает, ты же знаешь.
— Ладно. Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи.
Сын целует меня в висок и снова крепко обнимает. В детстве он всегда был очень ласковым мальчиком. Он и сейчас очень ласковый мальчик…
— Люблю тебя, сынок.
— И я тебя, мам.
Мам… На самом деле он не часто называет меня мамой. Больше Зоей Павловной. Привычка со школы. Но сейчас Степа будто чувствует, насколько мне важно слышать это короткое, но такое важное слово.
Тру посуду, обжигая руки горячей водой, а мысли там. Там, на улице, где, словно часовой у кремлевской башни, стоит Матвей. Тарелка за тарелкой отправляются в сушку, вилки-ложки по местам, крошки со стола в мусорное ведро, еще теплые кастрюльки одна за другой на балкон. Оттираю пятна с плиты, подметаю пол… Кругом чистота. Лишь в моей голове никакого порядка. Да и спокойствия не прибавилось.
Смотрю в окно — стоит.
Вот что хочет этим доказать?!
Волна гнева душит, сдавливая горло. Ставшие родными злость и обида застят глаза. Стоит он, весь несчастный. Чего-то ждет. Объяснений? Может, мне еще и извиниться?
Или это из серии — назло маме отморожу уши. Мол, смотри, Зоя, как из-за тебя я подыхаю на морозе. На улице минус двадцать. Ну уж нет уж! Если хочет замерзнуть насмерть, то нечего это делать под нашими окнами!
Проходит еще полчаса, прежде чем моему терпению приходит конец.
Тоже мне, Иван III нашелся! Устроил тут Великое стояние!
Хватаю пуховик и шапку, сую ноги в ботинки и сумасшедшей фурией вылетаю за дверь.