Глава 13

Я жадно впиваюсь в её губы, словно утопающий, цепляющийся за последний глоток воздуха, и сквозь пелену, застилающую сознание, слышу свой собственный стон — хриплый, обречённый. Я кусаю её губы, и, чёрт побери, готов выть от восторга, когда она, наконец, отвечает, резко дернув меня связанными руками за ворот рубашки, прижимаясь вплотную, как будто хочет стереть грань между нами. Это наш первый чёртов поцелуй за столько времени. Дикий, свирепый, жадный до боли. Вкус её губ — боже, этот вкус — утончённый, дерзкий, срывающий крышу. Он выворачивает меня наизнанку, заставляя хотеть ещё, чёрт возьми, ещё и ещё, потому что сейчас всё правильно. Всё должно быть вот так, именно в эту секунду. Когда мои губы почти схлестываются с её, снова и снова жадно захватывая её рот, когда наши языки переплетаются в безумном, беспощадном танце, почти сливаясь в одно целое. И я готов хоть целую грёбаную вечность стоять здесь, вжимаясь в эту холодную стену, вкусив это запретное наслаждение, поддавшись звериным инстинктам мужчины, который наконец получил своё. Но, мать его, мне мало. До безумия мало. Как нищий, вдруг очутившийся на барском пиру, я уже не могу остановиться на одном блюде, на одной лишь затравке. Мне надо все! Я отстраняюсь, пытаясь отдышаться, упираясь лбом в её лоб, чувствую, как её сердце бешено стучит, будто собирается вырваться наружу... и как ему вторит моё, сбивая ритм, словно барахлит, то замирая, то рвано, с силой грохоча, поднимается вверх прямо к горлу. Задохнусь на хрен.

- Марат…мой Марат. Люблю тебя. Люблю тебя…

Это признание... словно соль на свежие, кровоточащие раны. Боль накрывает волной, пронзает, как лезвие по живому. Настоящая, физическая боль, она пронизывает насквозь не давая ни малейшего облегчения. Никакого утешения, никакого покоя — только хаос в голове и желание взвыть, как зверь, когда она прижимается ко мне всем телом, обжигая сквозь ткань рубашки своим горячим дыханием. Я опускаю взгляд на её покрасневшие, искусанные губы, взъерошенные волосы, и тихо, яростно матерюсь, когда член резко дергается, болезненно требуя своего.

Запах ванили окутывает, врезается в сознание, и я чувствую, как кровь начинает закипать в венах от дикого, животного возбуждения, которое заполняет всё тело. С ней всегда так. Всегда клинит, взрывает. Всегда хочу ее как безумный. Навязчивое, неумолимое желание опрокинуть на пол и трахать, пока не сорвётся на крик, пока не начнёт молить о пощаде, утопая в своих собственных стонущих рыданиях. Она снова стонет. И всё — словно что-то ломается, отпускает. Этот слабый звук, как сигнал, срывает последние тормоза, и я бросаюсь на неё, грубо впиваясь в рот, кусая до крови, тут же слизывая солоноватую влагу с её губ, рыча, будто схожу с ума от этого вкуса. Плащ на пол, рубашку туда же. Опрокинул навзничь, нависая сверху. Мои руки судорожно блуждают по её телу, сжимая, мнут мягкие, податливые формы, задирают юбку и жёстко проникают пальцами под тонкую ткань трусиков. Я отрываюсь от поцелуя, но только для того, чтобы яростно осыпать лицо, подбородок, шею еще более жадными, вгрызаться зубами в нежную кожу, добираясь до ключиц, а потом резко опускаясь к груди, прикусывая сосок через тонкую ткань, втягивая его в рот. Одновременно с этим мои пальцы резко входят в её горячую плоть, чувствуя, как она плотно сжимается вокруг них, горячая, влажная, требовательная. Алиса сладко, приглушенно стонет мне в ухо, зарывается пальцами в мои волосы, и от этого у меня сводит челюсти от дикого, нестерпимого желания. Ворваться в неё одним резким толчком, разорвать все барьеры, без долгих, излишних ласк. Я просто хочу взять её — полностью, без остатка, пока она не сорвётся на крик, пока всё не превратится в горячую, безумную смесь боли и наслаждения.

Я крепко сжал запястья и резко прижал их к полу, подняв над головой. Алиса громко застонала, захлебываясь в поцелуе, а я чувствовал, как от этого хриплого звука что-то внутри срывается, к чертям летит к чёрту вся выдержка. Пальцы дрожали, когда я лихорадочно расстёгивал ширинку, снова и снова впиваясь в её рот, как голодный пес в кусок мяса — жёстко, неистово, с лёгким привкусом боли. Это не страсть, это ебучая одержимость, которая разрывает на части.

Она проникает в меня до самого нутра, поглощает с головой, тянет в свои тёмные глубины, берёт меня всего, сжимает душу в своих тисках, играется с сердцем, то замедляя его пульс, то заставляя рваться из груди, как бешеное.

Я приподнял ее за бедра и вошёл в неё без предупреждения, резко и грубо, зарычав сквозь стиснутые зубы, когда её узкое влажное тепло плотно сомкнулось вокруг меня. Без слов, без сраного романтизма. Только эта жёсткая хватка, оставляющая синяки на её коже, эта дикая потребность взять всё до конца, захватить и удержать. Я врывался в неё, чувствуя, как по спине струится пот, жадно впитывал её хриплое, рванное дыхание, глушил стоны своим поцелуем, забывая о себе, о ней, обо всём, кроме этого звериного ритма... И вместе с этим обретал что-то, что казалось настоящим.

Счастье. Вот оно гребаное счастье. Не тихое, не благостное, а рваное и дикое, как бой на смерть. С криками, стонами, с поцелуями, которые на вкус как ваниль, смешанная с медной горечью крови. Свобода оказывается в том, чтобы разорвать все границы и знать, что она твоя. Полностью. Без остатка.

Я помнил каждую её слабость, каждую ласку, которая сводила её с ума. Она знала каким я могу быть с ней: то нежным, как ласковый зверь, то грубым, жёстким, до безумия жадным, и эта смесь похоти и страсти заставляла её плавиться в моих руках. Мои пальцы, мой язык — всё это блуждало по её телу, без стыда и запрета. Я искал и находил её чувствительные точки, заставляя её извиваться, задыхаться, раздвигать ноги, хватаясь за мои волосы. Я не останавливался, пока она не начинала умолять, пока её тело не дергалось от мучительной истомы от жажды поучить наслаждение. Я захватывал губами её клитор, заставляя её стонать, извиваться и рыдать, не давая передышки ни на секунду, вырывая оргазмы один за другим: ртом, пальцами, членом. То касался нежно, почти невесомо, слизывал пот с её разгорячённой кожи, то переворачивал её резко на живот, ставя на четвереньки и вбиваясь безжалостно, наматывая её волосы на руку, сжимая их, кусая затылок, заглушая её крик. А потом снова становился нежным, доводя её до лихорадки, до безумия, когда она уже не могла ни дышать, ни сопротивляться, ни думать ни о чём, кроме меня.

Она охрипла, её крики и стоны срывались с губ, и между этими волнами безумного наслаждения я слышал её бессвязный шепот, её сумасшедшие просьбы, её тихое, неистовое «Мараааат». И я снова впивался в неё, поглощал её целиком, заставлял её тело отвечать мне, раскрываться до самой сути, пока она не начинала дрожать в экстазе и умолять меня остановиться, когда её плоть уже не выдерживала, но я всё равно не мог остановиться. Я брал её снова и снова, пока всё не слилось в одну бесконечную агонию и покорность. А потом она лежала на мне, измученная, мокрая от пота, волосы спутаны, липнут к её лицу, кожа пропитана тяжёлым, насыщенным запахом секса. Она обвила меня своим телом, будто я был единственным, что удерживает её на этом свете. Я чувствовал её — всю, до конца, как она плавится, как она отдалась мне без остатка. Она не могла меня обнять…ее руки все еще были связаны. Потому что я не хотел, чтоб она сняла повязку с глаз. Не хотел, чтоб она увидела мое изможденное наркотой лицо, шрамы. Мои пальцы скользили по её голой спине, и она вздрагивала от каждого прикосновения, будто я задеваю обнажённые нервы. Она прижалась ко мне, обняла, и я знал — она вернулась ко мне. Снова моя, только моя, и больше никто не сможет её забрать. Только все это закончится прямо сейчас…Я скоро уйду. Потому что я еще не готов вернуться к ней.

***

Когда всё закончилось, я осталась лежать на холодном полу, тяжело дыша, как будто только что вынырнула из ледяной воды. Воздух вокруг казался густым, вязким, словно каждое движение, каждый вдох требовали слишком много усилий. Тишина звенела в ушах, отдавала в висках тупой болью, и я чувствовала, как сердце всё ещё бешено колотится в груди, как моё тело подрагивает, не в силах отпустить пережитое. Я хотела что-то сказать — слова горели на губах, рвались наружу, но застревали в горле, будто кто-то стиснул моё горло невидимой рукой. Я прижалась лицом к его плечу, вдыхая его запах, цепляясь за это тепло, словно оно могло спасти меня от утопления. Слёзы покатились по щекам, и я уже не пыталась их сдерживать, не пыталась стереть. Просто лежала и тихо плакала, пока они медленно скатывались вниз, смешиваясь с прядями волос, липнувшими к лицу.

А он молчал. Его пальцы медленно, почти нежно гладили мои волосы, будто он хотел утешить меня, но при этом это было прощание. Это молчание разрывало меня на части, билось в груди, как ледяной осколок, острый и холодный. Хуже любой боли. Оно кричало мне о том, чего я не хотела слышать, не хотела признавать. Я вцепилась в него, прижалась сильнее, не отпуская, словно это могло заставить его остаться. Моё тело отчаянно кричало, просило, умоляло его остаться со мной. Но я знала — даже в этот момент, когда он был так близко, он уже уходил. Я чувствовала это в его прикосновениях, в этом тихом, обречённом молчании.

Он медленно, осторожно высвободился из моих рук, и я попыталась задержать его, но силы будто покинули меня. Я почувствовала, как его тепло оставляет меня, как его присутствие тает, исчезает, будто он никогда и не был здесь, словно мираж, который вот-вот развеется. Я напряглась, сердце забилось медленно и гулко, как удар молота. Нет, это не может снова происходить. Я хотела закричать, схватить его за руку, удержать, заставить услышать меня, но губы дрожали и не слушались, и я не смогла произнести ни звука. Меня парализовал страх, что это конец, что он действительно уходит, и ничего больше не будет.

Он наклонился ко мне. Его рука коснулась моих волос, легко, нежно, как будто это был последний раз. Я почувствовала, как пальцы прошлись по прядям, словно замирая на мгновение, и потом плавно скользнули вниз. Это прикосновение было таким лёгким, что казалось нереальным, как лёгкий порыв ветра. Я прикусила губу, пытаясь сдержать крик, и в груди всё заныло от бессильного отчаяния.

А потом он развернулся и пошёл прочь.

Его шаги были почти неслышными, но для меня каждый удар его каблуков о пол был, словно удар по моему сердцу, по душе. Он уходил, медленно, но уверенно, с каждым шагом оставляя меня дальше и дальше позади. Он снова оставлял меня одну. И я почувствовала, как что-то внутри меня надломилось, как будто треснула невидимая нить, что до этого удерживала меня в целости.

— Марат! — я выкрикнула его имя, сорвавшись на хриплый, пронзительный звук. Голос сорвался, прозвучал надрывно, почти умоляюще. Мой крик разлетелся по пустому складу, гулко отразился от стен, и на мгновение я застыла, надеясь, что он остановится. Всё моё существо молило его повернуться, просто оглянуться, увидеть меня. Время словно замерло, но он даже не дёрнулся. Шаги становились всё тише, пока совсем не затихли, растворившись в тёмной пустоте, оставив меня там, где я была — на холодном полу, одна, со связанными руками, брошенная на произвол этой глухой, звенящей тишины. Я осталась одна, с руками, всё ещё связанными перед собой, и сердце бешено стучало, словно молотило по костям изнутри. Дыхание сбилось, стало неровным, и я чувствовала, как слёзы обжигают кожу, стекая по лицу. Я опустила голову, прижалась лбом к коленям и, задыхаясь, пыталась подавить рыдания. Наконец, собравшись с силами, я наклонилась и, стиснув зубы, впилась ими в веревку на запястьях. Узел начал поддаваться, но казалось, что с каждым рывком я рву губы в кровь, чувствуя горьковатый привкус на языке. Я наконец освободила руки, сорвала с глаз повязку, и швырнула её на пол, как ненавистный символ своего бессилия.

Темнота передо мной разливалась, пустая и бескрайняя, и казалось, что она поглощает меня. Он был здесь. Он дышал, говорил, прикасался ко мне. Но он ушёл. Он не хотел быть со мной. Он выбрал уйти, и ничего я не могла с этим поделать.

Я разрыдалась, тяжело и надрывно, сидя на ледяном полу, сжавшись в комок, как раненое животное. Я прижала руки к себе, стараясь удержать хоть немного тепла, что ещё оставалось после его прикосновений. Но оно быстро исчезало, как и он сам. Я снова осталась одна, окружённая глухой, зловещей тишиной, от которой звенело в ушах. Тишиной, в которой глухо и беспощадно звучал стук моего разбитого сердца, словно оно пыталось пробиться сквозь стены этой бесконечной темноты.