Глава 14

Я лежал на потрёпанном матрасе в грязной комнате, вдыхая затхлый запах пыли и старой краски, чувствуя, как воздух тяжёлым комом оседает в лёгких. За окном начинало светать, но я не видел света. Он не пробивался ко мне, даже когда первые бледные лучи резали комнату на полосы, словно пытались выжечь из этой тьмы хоть что-то живое. Но для меня света не было. Я смотрел в потолок, но видел не его. Я видел её. Алису.

Она стояла передо мной, как видение, как призрак, который я сам не мог отпустить. Я чувствовал её, как если бы она снова была здесь, совсем рядом, почти касалась меня. Волосы, тонкими, тёплыми прядями, скользили по моему лицу, щекотали кожу. Губы шептали моё имя — дрожащим, полузадушенным шёпотом, будто боялись, что этот звук разобьёт тишину, разорвет её на мелкие кусочки, из которых уже не собрать ничего целого. Этот шёпот ещё гудел в ушах, словно эхо, от которого я не мог избавиться, сколько бы раз ни закрывал глаза.

Я никогда не забуду ту ночь. Она была другой. До этого всё было иначе — грубо, порывисто, как голод, который невозможно утолить, как жажда, что мучает до безумия. Каждый наш поцелуй был как удар — жёсткий, резкий, словно мы оба пытались забыться, заткнуть внутренние крики, заглушить собственную боль. Мы бросались друг на друга, как звери, вцеплялись, срывали одежду, чтобы хоть на миг заглушить эту бездонную пустоту внутри. Это не было нежностью. Это был огонь, который сжигал нас дотла. Но тогда, той ночью, всё было иначе. Я впервые почувствовал, что она не просто хочет меня. Что это не просто страсть, не просто попытка забыться или сбежать от своей боли. Она любила меня. И это понимание ударило меня, как кулаком в живот. Я чувствовал её любовь, как острый нож, который резал кожу, пробирался под рёбра, глубже, туда, где всё ещё теплилась жизнь. И это было невыносимо, потому что я не знал, как принять это, как держать её любовь, не порезав ей руки.

Она отвечала мне…Словно я был для неё не чем-то ужасным, не монстром, которым меня пытались сделать, а чем-то важным, нужным, настоящим. В ту ночь её прикосновения были мягкими, осторожными, будто она боялась, что я исчезну, если она сожмёт меня слишком крепко. Я чувствовал это в её руках, которые словно пытались удержать меня, удержать этот момент, будто он был слишком хрупким, как стекло, и мог разбиться от малейшего движения.

Она дотронулась до моего лица, как до чего-то святого, как до чего-то, что могло быть разрушено одним резким движением. Пальцы касались моих шрамов, скользили по ним, как будто пытались сгладить их, стереть боль, спрятанную под ними. Я помню, как дрожала её рука, как её пальцы сжимались, словно она не могла поверить, что я настоящий, что я здесь, рядом с ней. И она плакала. Не от боли, не от страха, а от чего-то другого, чего я не мог понять, но чувствовал всем своим существом. Её слёзы были солёные на губах, горячие, как раскалённый металл. Они обжигали меня, оставляли невидимые ожоги, которые не заживут никогда. И я не мог понять, почему она плачет, почему в её движениях столько боли, если она любит меня. Я видел, как эти слёзы текут по её щекам, видел, как она пытается улыбнуться сквозь них, и это разрывало меня. Я хотел остановить её слёзы, но не знал как. Я не знал, как успокоить её, потому что сам был наполнен тьмой, и любая попытка прикоснуться к её свету казалась предательством.

И в тот момент я впервые захотел остаться. Не убежать, не спрятаться в темноте, а остаться с ней. Потому что я почувствовал, что нужен ей. По-настоящему. Это не было жалостью, не было страхом. Это была настоящая любовь, которая переполняла её, и я утонул в ней, как утопающий в воде. Я видел, как её руки тянутся ко мне, как её губы шепчут моё имя, и я знал, что она хочет, чтобы я был с ней. Но я не мог. Потому что в глубине души я знал, что не смогу удержать этот свет, не сломав его, не разбив вдребезги.

Любовь не спасает. Любовь — это не волшебная таблетка, которая решает все проблемы. Любовь — это нож с двумя лезвиями, который режет и того, кто держит, и того, кто подставляет горло. И я понял это в ту ночь, когда она цеплялась за меня как за спасение, а я не мог ответить тем же. Любовь — это боль, и в этом её сила, но и её слабость. Она обжигает, разрушает, оставляет шрамы. Она требует больше, чем ты можешь дать, и отнимает больше, чем ты готов отдать. Я хотел сказать ей, что люблю её. Хотел сказать, что останусь с ней, что буду рядом, что не исчезну. Но слова застряли в горле, как кость, которую не вытолкнуть, не проглотить. Я чувствовал, как они давят, как они душат меня изнутри, и понимал, что не смогу. Просто любви недостаточно, чтобы вытащить нас обоих из этого ада. И это понимание обожгло меня изнутри, оставило пустоту, которая сжирала всё.

Когда её руки обвили меня, я почувствовал, как эта пустота на миг исчезла, но это было лишь на миг. Она любила меня, но это не могло изменить ничего. Любовь не спасёт, если сам ты — пустой, сломанный. Она может дать тебе тепло, но не сделает тебя целым. Я знал, что не смогу защитить её от боли, которую я же сам и принёс. Знал, что рано или поздно снова исчезну, как призрак, оставив её одну в этом проклятом мире.

И эта мысль убивала меня, потому что я больше всего на свете хотел остаться. Я хотел, чтобы этот момент длился вечно, чтобы её прикосновения, её тепло, её запах окружали меня, как спасительный кокон, отгораживали от всего, что пыталось разорвать меня на части. Но это была лишь иллюзия. Сладкая, мучительная иллюзия, в которую я не мог поверить до конца.

Когда всё закончилось, я лежал рядом с ней, чувствуя, как её дыхание постепенно успокаивается, как её тело расслабляется. Я слушал это дыхание, будто это был единственный звук во вселенной, и пытался запомнить его, сохранить в памяти навсегда. Но даже тогда, когда она была так близко, я уже чувствовал, как отдаляюсь от неё. Как всё это медленно тает, растворяется, как мираж. Я словно видел её глаза, полные любви и тоски, и чувствовал, как моё сердце разрывается на куски. Я хотел удержать этот момент, но знал, что не смогу.

***

Я снова вернулся в город, чтобы следить за ней. Как идиот. Как больной, вцепившийся в старую фотографию и глядящий на неё часами. Я знал, что не должен этого делать, знал, что мне нечего там ловить, но проклятая тяга была сильнее здравого смысла. Как наркотик, от которого я когда-то пытался сбежать, но который всё равно вернулся и вцепился мне в горло. Я был тем же самым человеком, который некогда убегал из этого города, но теперь, чёрт подери, я снова возвращался к нему. Ради неё.

Я прятался в тени, как трус. Как грязный трус, который не смеет выйти на свет. Я смотрел на неё издалека, из-за угла, из-за витрин, из-за припаркованных машин, и сердце сжималось с такой силой, что казалось, кто-то рвёт его на куски своими чёртовыми железными пальцами. Каждый раз, когда я видел её, у меня перехватывало дыхание. Убедиться, что она жива. Что дышит. Что её глаза ещё блестят, что в них всё ещё есть тот огонёк, который я так любил. Что он не погас навсегда.

Это было мучительно. Смотреть на неё и не иметь права подойти. Быть рядом и оставаться невидимкой. Я стоял там, в тени, прятался за углами, вглядывался в её лицо, выискивал на нём тени боли и усталости, и каждый раз мне казалось, что я схожу с ума. Но я не мог уйти. Чёрт, я не мог удержаться от того, чтобы снова увидеть её. Каждый раз я обещал себе, что это будет последний раз, что я посмотрю и уйду, и не вернусь больше. Но снова и снова возвращался, как проклятый призрак, который не может найти покоя.

И вот тогда я увидел его.

Мальчик. Маленький мальчик, который шёл рядом с ней, крепко держал её за руку, и его маленькая ладошка сжимала её пальцы. Я застыл, как будто меня двинули в челюсть. Сердце на мгновение замерло, а потом ударило с такой силой, что я чуть не задохнулся. Шамиль. Это был Шамиль. Я бы узнал его среди тысячи. Секунды растянулись, как вечность. Подросший, с более длинными ногами, чуть шире в плечах, но те же глаза. Тот же настороженный, внимательный взгляд, как у маленького зверька, вырвавшегося из клетки, но не знающего, куда бежать. Глаза, которые видели слишком много для такого возраста.

Я сжался, как зверь в засаде. Затаился, не смея даже моргнуть, чтобы не нарушить этот момент. Мой сын. Живой. Живой, и рядом с Алисой. Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Я не знал, что думать, не знал, что чувствовать. Внутри меня всё рвалось и клокотало, радость смешивалась с отчаянной болью, и я не знал, как удержаться на ногах. Мне хотелось броситься к ним, подбежать, схватить его в свои объятия, но я не мог. Я не мог двинуться с места. Мои ноги вросли в землю, словно приросли к этому тротуару, и я стоял, застыл, и смотрел, как они идут вдоль улицы, рука в руке, как мать и сын. Так вот кто забрал моего мальчика…Вот кто все устроил и стер его с этого света, заменив другим. Она. Это сделала она. Такая могущественная теперь и такая нежная. Она сделала для моего сына то, что я не смог. Спасла его и дала свою любовь.

Я чувствовал, как что-то разрывается во мне изнутри, как будто чёртовы железные когти рвали мою плоть на клочки. Радость, мучительная, острая, словно кинжал, пронизывала меня насквозь. Мой сын был жив. Он дышал, он ходил, он смотрел на мир своими большими глазами, и Алиса была рядом с ним, держала его за руку, вела, будто оберегала от всего, что могло причинить ему боль. А я? Я был ничем. Невидимкой. Тенью, которая сгорала, стоя на этом проклятом тротуаре, не в силах прикоснуться к ним, не в силах даже шепнуть его имя. Я хотел закричать. Хотел броситься к ним, обнять его, ощутить его тепло, его маленькое тело, прижать к себе так крепко, как никогда не держал, но не смог. Я не мог. Я стоял там, раздавленный, потерянный, и смотрел, как они идут мимо, как этот момент ускользает, как песок сквозь пальцы. Если бы я двинулся, всё исчезло бы, испарилось, растворилось в воздухе, как дурной сон. И я снова остался бы один.

Чёртова радость и чёртова боль. Они смешались внутри меня, крутились, выламывали мне кости. Радость, что мой сын жив, что он в безопасности, и боль от того, что я ничего не мог сделать. Я смотрел, как он поднимает голову и что-то говорит Алисе, как она склоняется к нему и улыбается. Улыбается. Она ещё умеет улыбаться, и эта улыбка на её лице режет меня, как нож. Мне хотелось разрыдаться, вырвать из груди этот комок, который душил, сжимал горло, но слёзы не шли. Только этот тупой, колющий ужас, что всё это лишь на миг, что я вот-вот их потеряю.

Я стоял там и понимал, что не имею права на эту радость. Что я не заслужил её. Это был не мой мир, не моя жизнь. Я не имел права даже смотреть на них, потому что всё, что я принёс им, — это боль, страх и разруху. Я сам изгнал себя из их жизни, и теперь стоял на обочине, глядя, как они двигаются дальше без меня.

Но как же мне хотелось закричать. Кричать до тех пор, пока не сотрясутся стены, пока весь этот чёртов мир не услышит меня. Хотелось, чтобы они остановились, обернулись, увидели меня. Пусть ненавидят, пусть отвернутся, пусть пошлют к чёрту, но пусть хотя бы узнают, что я здесь. Что я не мёртв, что я жив, и что я хочу вернуться. А потом всё исчезло. Как наваждение. Они скрылись за углом, и я снова остался один. На пустой улице, с пустыми руками, с пустыми глазами. Стоял, как призрак, который никому не нужен, и пытался дышать, но воздух не входил в лёгкие. Радость переплелась с болью, превратилась в горький яд, который плавил моё сердце. Я не знал, что делать. Я не знал, куда идти. Всё, что я чувствовал, — это тупая, бесконечная боль. Мой сын был рядом, но я не мог его коснуться. Алиса была рядом, но я не мог её обнять. И я стоял там, как идиот, и не знал, как жить дальше, зная, что они существуют, но не для меня.