Глава 22 · Призрачное общежитие

Размышления прервал стук в дверь:

— Павел Филиппович, — послышался из приемной голос Нечаевой. — Людмила Федоровна…

Я поморщился, вспомнив, что должен был отобедать в компании Яблоковой. Взглянул на часы и с трудом сдержал вздох облегчения. У меня оставалось еще десять минут. И я поблагодарил Искупителя за то, что успел вернуться ко времени. Потому что я обещание совсем вылетело у меня из головы.

— Сейчас буду, — коротко ответил я. Обернулся к стоявшему в центре кабинета Грумову:

— Подождите меня здесь.

— А… — начал было бывший репортер, но я его перебил:

— Я скоро вернусь, и мы обсудим план дальнейших действий.

И быстро вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Арина Родионовна ждала меня в приемной:

— Мне кажется, вы прошли по очень тонкому льду, Павел Филиппович, — заметила она, когда мы шли к лестнице.

Я только пожал плечами:

— Я должен был встретиться с репортером. И, как оказалось, торопился я не зря.

Нечаева обернулась ко мне, вопросительно взглянула, ожидая продолжения. И я вкратце пересказал ей свой визит к Грумову.

— Выходит, «Содружество» забыло про этого репортера, — задумчиво произнесла девушка. — Но вы вовремя вмешались.

— Нам повезло, — ответил я.

Мы вошли в гостиную, и разговор прекратился словно сам собой. А через долю секунды я услышал голос Людмилы Федоровны:

— Вы привели в дом нового призрака, Павел Филиппович? — с лёгкой ноткой укоризны в голосе спросила Яблокова, появившись в дверях кухни.

— Так получилось, — развёл я руками, не оправдываясь, просто констатируя.

Женщина прищурилась, но промолчала. Только чуть заметно качнула головой, как будто что-то мысленно отметила для себя.

— Такие вещи надо уточнять заранее, — мягко пожурила она, не повышая голоса. — Дом не гостиница, Павел Филиппович. А с большим количеством призраков здесь становится холодно, как в склепе. И неуютно.

Я виновато пожал плечами и открыл было рот, но Яблокова махнула рукой, указывая в сторону кухни:

— Давайте, к столу. Настой уже дошёл. Чайник, между прочим, второй раз кипятить не планирую.

— Мне нельзя было оставлять этого духа в его квартире, — спокойно сказал я, усаживаясь за стол. — Его могли уничтожить.

— С таким подходом ты со всего Петрограда начнёшь собирать бездомных и убогих призраков, — возвращаясь к теме проворчала Людмила Федоровна, проходя мимо с чайником в руках. — А дом у нас, на минуточку, не резиновый.

Я молча смотрел, как она разливает настой по чашкам, ловко придерживая крышку.

— Нам, конечно, повезло, — продолжила она. — Ярик у нас замечательный мальчик. Тихий, порядочный. Василий… тоже хороший. И Борис Николаевич… ну, Борис Николаевич — это вообще редкость. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь, даже среди живых.

Я сдержанно усмехнулся, но ничего не сказал. Напоминать о том, как она поначалу встречала Ярослава, смысла не было. Ещё совсем недавно она сама не пускала его на порог.

Теперь же называла его хорошим мальчиком и ставила в пример.

— У нас новый сосед, — раздался из стены глухой голос, после чего из штукатурки аккуратно, как из воды, показалась голова Козырева. Он выглянул внутрь кухни, осмотрел присутствующих и обиженно насупился.

— Мы же условились, что вы приведёте женщину, — произнёс он с тем видом, будто его надежды на светлое будущее оказались жестоко обмануты.

— Что? — Яблокова отреагировала мгновенно. Голос у неё стал заметно резче, а взгляд наполнился колючим холодом. — Это что ещё за разговоры? Вы что, и правда решили устроить здесь общежитие? Ох, чуяло мое сердце…

Она посмотрела на меня, приподняв бровь и явно ожидая ответа.

— Технически, мы не живём, — спокойно протянул Борис Николаевич, проходя мимо двери с книгой в руках. — Потому правильнее говорить: общеобиталище.

Он сказал это тоном преподавателя на лекции, не замедляя шаг, и, судя по всему, был доволен точностью формулировки.

Я бросил взгляд на Пряника, который мирно спал на подоконнике и, кажется, был единственным, кого вся эта ситуация вовсе не беспокоила. Хотя и он, скорее всего, был бы не против, если бы «новые соседи» приносили с собой что-нибудь съедобное.

— Не отвлекайтесь от темы разговора, мастер Чехов, — произнесла Людмила Фёдоровна, не дожидаясь ни пояснений, ни комментариев. Она говорила это строгим учительским тоном, стоя с чашкой в руке и внимательно следила за каждым моим движением.

— Не отвлекаюсь, — тут же ответил я.

— Вот и хорошо, — кивнула она, поставив чашку передо мной. — А теперь, Павел Филиппович, отвечай: о какой женщине идет речь?

Козырев в это время уже полностью вышел из стены, поправил воротник и многозначительно покосился через дверной проем в сторону Бориса Николаевича. Тот стоял у стеллажа с книгами. Лицо у Василия приняло выражение тонкой скорби, будто я вот-вот готов был нарушить призрачный кодекс молчания. Он покачал головой — чуть, почти незаметно, но в этом движении было столько намёков, что впору было звать дешифровщика.

Я посмотрел сначала на одного, потом на другого, а затем на Людмилу Фёдоровну, которая всё ещё ждала ответа.

Покачал головой и развёл руками, будто пытался придумать, как выкрутиться с минимумом потерь. Сказать правду — значит выдать планы Козырева. А он потом мне еще лет сорок будет припоминать такое предательство. Но ситуацию спас сам Василий.

— Как-то зашёл разговор о том, что у нас в доме не хватает мёртвых баб… то есть, женщин, — заявил он, подаваясь вперёд с выражением лица человека, который искренне верит, что помогает.

Я закрыл глаза ровно на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы Яблокова уже подбоченилась и смерила всех присутствующих взглядом, от которого в иных обстоятельствах хлеб зачерствел бы прямо на столе.

— И кому из вас, простите, не хватает? — уточнила она, глядя сначала на Василия, потом на Бориса Николаевича, а затем и на меня, как на возможного организатора этой «инициативной группы».

Арина Родионовна вежливо отвела взгляд и спрятала улыбку за деликатным покашливанием.

Козырев, поняв, что ситуация грозит перерасти в разбирательство с элементами воспитательной беседы, вновь вмешался.

— Павел Филиппович решил, что будет… гармонично, — начал он, избегая прямых формулировок, но под моим осуждающим взглядом сдался. — Ну, завести в доме ещё одну ба… — он осёкся, кашлянул и исправился, — женщину.

Он произнёс это слово с особым ударением, как будто пытался вложить в него одновременно и уважение, и покаяние, и тонкую надежду на прощение.

Яблокова молчала, но выражение её лица ясно давало понять, что разбирательство ещё впереди.

— И зачем? — с прищуром спросила Яблокова, глядя на меня с видом строгим, почти официальным. Но я сразу заметил смешинки в её глазах — те самые, что появлялись, когда она хотела пожурить, но не всерьёз.

— Вот чего вам в жизни не хватает, Павел? — продолжила она. — Или это Василию нужна компания?

При этих словах Козырев, не произнося ни звука, буквально соскользнул в стену, исчезая с тем выражением лица, какое бывает у человека, который вдруг вспомнил, что у него где-то срочное дежурство или непродленная посмертная командировка.

Яблокова покачала головой, подошла к столу и аккуратно принялась разливать чай по чашкам, действуя точно, с привычной уверенностью.

— Давай договоримся, Павел, — сказала она, не отвлекаясь от дела. — Если ты приводишь домой призраков на передержку — хорошо, твоё право. Но предупреждай, пожалуйста, тех, кто, как минимум, их видит и слышит так же, как ты.

Она поставила передо мной чашку и только потом добавила, уже мягче:

— Это ведь не одного тебя касается. У нас тут, может, и потустороннее общежитие, но всё-таки не общественное.

— Согласен, предупреждать надо, — кивнул я, обхватывая ладонями чашку. — В свое оправдание я хотел бы сказать, что это очень важный свидетель по делу «Содружества», который обещал мне помочь вывести агрохолдинг на чистую воду.

Людмила Федоровна нахмурилась:

— И где же вы его взяли? — поинтересовалась она.

— В квартире, где он жил, — просто ответил я. — Кстати, я успел на адрес буквально за секунду до того, как туда прибыла команда зачистки.

— И как же ты решил вопрос? — полюбопытствовала соседка.

— Мне помог один человек. Тот самый, который отвозил меня на адрес.

— И кто же это, если не секрет? — голос Яблоковой был всё ещё ровным, но в нём уже слышалось лёгкое ожидание подвоха.

— Юрий Волков, — спокойно ответил я. — И при нём я как-то не решился звонить и сообщать, что вернусь не один.

Яблокова замерла. Лишь на секунду, но рука, державшая чайник, чуть дрогнула. Она поставила его на доску, как будто опасаясь расплескать настой.

— Он раньше за вами ухаживал? — тихо и очень деликатно поинтересовалась Арина Родионовна, даже не поднимая глаз от чашки.

— Ещё до того, как он попал в острог, а потом и на каторгу, — тихо ответила Людмила Фёдоровна, и в голосе её не было ни горечи, ни обиды. Только тихая усталость, как от воспоминания, которое давно отпустило, но оставило за собой лёгкую тень. — Он всегда был сложным человеком. Неудобным, непростым. Но из тех, кто держит слово. Не предаёт. Даже когда всё вокруг рушится.

Она помолчала немного, словно решая, стоит ли продолжать, а потом всё же добавила, не глядя ни на кого:

— У нас с Юрой были общие дела. Я помогала ему с поставками хмельного, когда ещё действовал Демидовский сухой закон. Не по зову совести, конечно, а по обстоятельствам. Он даже жил какое-то время у меня в подвале, скрываясь от жандармерии. Там был потайной ход, который вел в соседнее здание. Так было проще.

Она говорила спокойно, как будто вспоминала не свою жизнь, а старую историю.

— До чего ж интересная у вас была жизнь, — ахнула Арина Родионовна, приподняв брови и чуть склонив голову.

Яблокова тепло улыбнулась ей в ответ, наклонилась и поправила на волосах девушки заколку, которая сбилась набок. Движение было лёгким, будничным, с домашней заботой, что не требует слов.

— Оглядываясь назад, — сказала она спокойно, — мне самой трудно поверить, что я не погибла раньше. Времена были такие… Непростые.

Она взяла чашку, сделала глоток и поставила её на блюдце, прежде чем продолжить:

— Но мне, видимо, везло. Или, может, дом меня берег. Или характер помог. Он у меня не самый мягкий, но пригодный для выживания. Я даже как-то умудрилась не попасть под горячую руку начальника третьего отделения жандармерии.

Она сказала это с лёгкой усмешкой, без хвастовства. Но в голосе прозвучала гордость, позволителеьная человеку, успевшему пройти сквозь годы и выйти с целым списком историй, которые можно вспоминать при чае.

— Давайте лучше пообедаем, — сказала Яблокова. — Поболтать мы ещё успеем, когда будет уместно. Не зря же я, в конце концов, готовила вкусности.

Она подошла к плите и ловко, не торопясь, начала разливать по тарелкам горячую похлёбку. Аромат поплыл по кухне. Он был насыщенный, чуть терпкий, с нотками рыбы, корнеплодов и чего-то свежего, пряного. В густом отваре плавали кусочки овощей и мелко рубленная зелень.

Когда тарелки были расставлены, она принесла тёплый хлеб, с хрустящей корочкой.

Я взглянул на накрытый стол и только тогда понял, как сильно проголодался. Потому взял ложку, вдохнул аромат и начал медленно, с удовольствием есть. Разговоры могли подождать.

Пока мы молча доедали похлёбку, Яблокова между делом начала рассказывать:

— Евсеев сегодня на рынке добыл отличной рыбы. Не замороженная, не дышащая прошлогодним льдом, а настоящая — пахнет водой, как положено. Хватит ещё, чтобы вечером запечь в духовке. Чтобы потом никто по ночам не хлопал дверью холодильника.

Она взглянула на меня, будто заранее подозревая, кто именно может стать нарушителем порядка.

— Надеюсь, — продолжила она, — что вечером заглянет Фома Ведович. Он рыбу очень уважает. Только видит хвост и у него сразу настроение поднимается. А Иришка, между прочим, так и не вернулась из своей поездки в деревню.

— До сих пор? — с лёгким удивлением подняла брови Арина Родионовна. — Это уже странно. Может, там что-то дурное приключилось? Надо бы выяснить.

Я взглянул на Яблокову, но та только качнула головой, будто Иришкин характер был для неё давно прочитанной книгой:

— Уж кто-кто, а Иришка сама кого хочешь испугает, не то что потеряется. Скорее всего, застряла у кого-то из дальних тётушек и варит там варенье по особому столичному рецепту.

Она сказала это буднично, но в голосе сквозило беспокойство.

— Думаю, что Питерский в курсе дел невесты. Но я все же спрошу, не нужна ли ему помощь, — кивнул я.

— Правильно. Спроси, Павел Филиппович. Сам Фомушка может постесняться обратиться за помощью. Он же у нас стеснительный. И как только с целым отделом справляется? Они ж там из него веревки вьют, наверное.

— Зря вы так считаете, — возразил я. — Фома у нас парень неглупый. Он себя в обиду не даст.

— Хорошо если так, — вздохнула Людмила Федоровна и добавила, бросив на меня короткий взгляд, — Но ты проследи по своим каналам, Павел Филиппович, чтобы все у него было как надо.

— Прослежу, — пообещал я.

Обед закончился, и я нехотя встал с кресла.

— У вас еще остались срочные дела, Павел Филиппович? — уточнила Нечаева.

Я кивнул:

— Хотел бы поговорить с Грумовым, а потом попробовать провернуть одно дело.

Арина Родионовна нахмурилась, но кивнула:

— Если я могу помочь — обращайтесь, Павел Филиппович.

Я задумался, а затем сказал:

— Скорее всего, ваша помощь мне и правда понадобится. И я был бы очень признателен вам.

Мы вышли из гостиной, спустились в приемную:

— Подождите меня здесь, — попросил я и направился к кабинету. В спину мне донеслось растерянное «Хорошо».

Я вошел в комнату, закрыл за собой дверь. И передо мной развернулась весьма забавная картина.

Грумов стоял у окна, а в паре шагов от него замерли Козырев, Ярослав и Борис, которые пристально рассматривали призрачного репортера.

— Так ты ответь на вопрос, ты кто будешь? — настаивал Василий.

— Странник я, — прогнусавил Грумов. — Из Псковской губернии.

Призраки удивленно переглянулись:

— Не понял, — произнес Козырев.

Грумов лукаво улыбнулся и открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент я решил вмешаться в беседу.

— Это репортер Грумов, который гостит у нас и помогает мне раскрыть дело «Содружества».

Призраки мигом обернулись:

— Да мы что, Павел Филиппович, — тут же начал Козырев. — Мы ничего. Просто заметили приблудного, вот решили расспросить, с какими помыслами он к нам пожаловал.

— Надеюсь, я смог ответить на ваш вопрос, — прервал я призраков. — А теперь мне нужно поговорить с мастером Грумовым наедине.

Призраки переглянулись и согласно закивали, всем видом давая понять, что все осознали. А затем, один за другим шагнули в стену, растворившись в доме.

— Простите моих соседей, — произнес я, обращаясь к Грумову. — У них очень своеобразное чувство юмора.

— Понимаю, — ответил репортер. — Это их территория, и их настороженность мне весьма понятна. Особенно в наше нелегкое время.

— Думаю, вы сможете найти с ними общий язык, — заключил я. — А теперь я хотел бы поговорить с вами о деле.

Призрак с интересом взглянул на меня, ожидая продолжения. И я произнес:

— Вы говорили о том, что укрыли бумаги по делу «Содружества» в ячейке отделения «Промышленного Кредитного Банка».

— Не совсем так, — поправил меня Грумов. — У меня были наработки по старым делам «Содружества».

Я довольно кивнул:

— В отсутствии других доказательств, этого может хватить. Итак, я предлагаю съездить в отделение и постараться забрать бумаги. Я выступлю вашим представителем, и вместе мы попросим приказчика, чтобы он вскрыл ячейку и выдал вам ваше имущество. Ваша родня так и не вступила в наследство, так что пока еще вы единственный собственник всего. Пусть и призрачный.

— А если приказчик не отдаст? — с сомнением уточнил Грумов.

— Тогда нам придется действовать по плану «Б», — решительно ответил я. — Но эти документы мы из ячейки изымем. Идемте, мастер Грумов.

С этими словами я направился к выходу из кабинета. Репортер последовал за мной.