Глава 26 · В чайной

Дубинин взял трубку почти сразу. Словно ждал моего звонка. Или просто понимал, что звонок важный.

— Слушаю вас, Павел Филиппович, — послышалось в динамике. Голос был деловой, но я без труда уловил нотки иронии. — Если вы хотите попросить ещё немного времени…

— Наоборот, — перебил я его спокойно. — Я звоню, чтобы сказать, что мне удалось найти кое-что по «Содружеству».

На том конце повисла тишина. Не обидная и не театральная, а такая, в которой человек морщит лоб и быстро перестраивает разговор из разряда «сейчас буду вас журить» в «а ну-ка, рассказывайте».

— Вот как? — наконец произнес Дубинин, и в голосе его теперь звучало куда меньше иронии и заметно больше осторожности.

Пауза получилась короткой, но многозначительной. Как у человека, который либо не поверил в услышанное до конца. Я усмехнулся про себя, проводя пальцем по крышке лежавшей передо мной папки.

— И даже хочу предложить вам союз, — продолжил я, делая голос чуть мягче, чтобы сгладить острые углы.

На том конце трубки откашлялись, после чего Дубинин ответил холодно, словно уже готовился отмести предложение:

— Если вы хотите рекомендовать мне объединиться с уголовниками вроде «Сынов» или Волкова, то советую вам сразу оставить эту идею.

Интонация была ровной, но явно давал понять: подобный вариант для него что-то вроде оскорбления.

— Вовсе нет, — спокойно отозвался я, будто и не заметил дерзкого тона. — Наоборот. Бумагами по «Содружеству» заинтересовалась городская прокуратура. И если вы, как глава третьего отделения, объедините усилия с независимым работником прокуратуры, то получите не только законное основание для действий, но и гораздо меньше бюрократических барьеров.

Я позволил себе короткую паузу, прежде чем добавить:

— А главное — дело станет громким. А значит, заметным. И это, согласитесь, гораздо перспективнее, чем просто в одиночку тянуть дело.

На том конце трубки тишина уже звучала иначе. Словно собеседник обдумывал мои слова. И это, признаться, было первым добрым знаком за весь разговор.

— Порой вы меня удивляете, Павел Филиппович, — наконец произнёс Дубинин. Голос его звучал задумчиво, но без упрёка — скорее, как у человека, который не может определиться, хвалит он тебя или пытается понять, с кем вообще имеет дело. — С одной стороны вы дружите с анархистами и кадетами, с другой — заводите связи в прокуратуре.

— Был ещё знакомый судья, — невинно добавил я. — Правда, его, увы, сослали в Московию. А ещё я как-то общался с бывшим начальником нового отделения шаманов… Щукиным, вроде. Очень интересный был собеседник, кстати…

— Оставьте эти перечисления, мастер Чехов, — сухо перебил меня Дубинин. В голосе мелькнула тень усталости.

Но мой намёк явно был понят. А значит, диалог продолжится на нужном мне уровне.

— Я хотел бы предложить вам встретиться, — перешёл я к делу, решив не затягивать разговор больше чем нужно. — Обсудить детали. Можем у меня в офисе или на нейтральной территории. Как вам будет удобнее.

— Давайте лучше на нейтральной, — отозвался Дубинин после короткой заминки. — Где-нибудь в центре и без лишних ушей.

— Договорились, — согласился я с лёгкой усмешкой. — Скажем, чайная на Садовой. Там сейчас не слишком людно. Да и напитки готовят лучше, чем в жандармерии.

— Уже звучит подозрительно удобно, — пробурчал Дубинин, но, кажется, одобрительно.

— Обещаю, без анархистов, «кадетов» намёков на заговор, — добавил я.

На другом конце провода раздался короткий, но вполне искренний смешок с оттенком лёгкого удивления:

— Любите вы, Павел Филиппович, всякие темные истории.

— Работа такая, — спокойно ответил я, чуть приподняв бровь, как будто он мог это увидеть. — Через час вам будет удобно? Я буду с прокурорским работником, которому полностью доверяю.

— Хорошо, — отозвался Дубинин, уже без усмешки, но всё ещё с тем тоном, в котором чувствовалась осторожная заинтересованность.

Затем линия оборвалась. Я ещё немного посидел, глядя на погасший экран телефона, а затем убрал аппарат в карман, откинулся в кресле и на мгновенье закрыл глаза.

— Встреча назначена, мастер Суворов, — сказал я, сдерживая удовлетворённую нотку в голосе. — Осталось только договориться о совместной работе.

— Иногда это самое сложное, — протянул Алексей со знакомой сухой усмешкой.

Я поднялся из-за стола, аккуратно собрал бумаги в папку, провёл ладонью по её тёплой обложке, и направился в приёмную.

— Арина Родионовна, — обратился я к секретарю, которая сидела за столом, склонившись над ежедневником. — Не могли бы вы сделать копии этих документов?

Нечаева подняла глаза, и в её взгляде мелькнули искорки интереса.

— Конечно, Павел Филиппович, — отозвалась она с лёгкой улыбкой и поднялась из-за стола.

Подошла к принтеру, аккуратно взяла папку из моих рук. Выглядело так так, будто библиотекарь держал в руках очень старинную книгу.

— Я принесу вам копии и оригиналы в кабинет, — добавила она, уже вкладывая первый лист в приёмный лоток.

Я кивнул и задержался на секунду, наблюдая, как она ловко управляется с техникой. Подумалось, что Александр Васильевич был прав. Мне стоит озаботиться выбором кольца. И сделать уже все как положено. Если я умудрюсь обидеть Нечаеву, но никогда не смогу себя простить.

Вдруг захотелось прямо сейчас бросить все дела, взять девушку за руку и направится прочь. На набережную, залитую косыми лучами Петроградского солнца. Чтобы видеть только глаза Арины и слышать ее голос…

Она обернулась ко мне и едва заметно улыбнулась, словно смогал прочитать мои мысли.

— Ни о чем не переживайте. Я справлюсь, — тихо сказала она, будто имела в виду не работу, а что-то другое.

Я нехотя вернулся в кабинет, прикрыл за собой дверь и сел за стол. Взглянул на часы, висящие над книжным стеллажом — стрелки не спешили. Это, пожалуй, был редкий случай, когда время действительно позволяло немного выдохнуть.

— У нас ещё есть время, чтобы допить чай, — сказал я, беря свою чашку и устраиваясь поудобнее.

— Решил не показывать оригиналы документов Дубинину? — уточнил Суворов, чуть склонив голову набок, как человек, который заранее знает ответ, но всё-таки из принципа спрашивает.

— С него и копий хватит, — отмахнулся я. — Тем более, Дубинина я знаю без году неделю. А «Содружество» играет вдолгую. Если они уже успели его купить, мы, как говорится, пролетим в классическом стиле. С потерей доказательств и отличной историей «как всё пошло не так». А других улик у нас, как ты понимаешь, нет. Я сейчас доверяю только близким.

Суворов усмехнулся.

— Ну вот на встрече и узнаем, — спокойно заключил он, — на чьей стороне начальник третьего отделения. Или хотя бы выясним кто он такой.

Я кивнул, глядя в чашку. Чай успел остыть, но всё ещё пах как надо. А это уже что-то.

Суворов взял чашку обеими руками, как будто пытался согреться не от температуры, а от самого жеста. Поднёс её к лицу, вдохнул терпкий, с легкой горечью аромат. Но будто передумав, так и не сделал глотка. Просто сидел, смотрел в пар, чуть нахмурившись.

— Да, жизнь оказалась куда интереснее, чем-то, к чему нас готовили в лицее, — пробормотал он, почти себе под нос. — Забавно всё это, Павел Филиппович. Не так давно мы сидели за одной партой, спорили, кто кого обойдёт на экзаменах… А теперь вот.

Он кивнул в сторону стола, туда, где ещё недавно лежала папка.

— Разбираемся с делами Империи, — добавил он с лёгкой усмешкой, в которой звучало больше философии, чем иронии.

Я кивнул в ответ.

— Помнишь, как Вяземский говорил: «Настоящий юрист обязан быть холодным как лёд»? — произнёс я. — А в итоге… внутри каждого из нас горит маленький костёр. Иногда амбиции, иногда — желание роста, или же просто…

— … желание помогать тем, кто оказался в беде, — закончил за меня Суворов.

Мы оба замолчали. Не потому, что больше нечего было сказать, а потому что в этот момент слов действительно было достаточно.

Иногда важно не говорить больше чем нужно. Особенно — перед тем, как всё может измениться.

Я задумался, глядя в чашку. Тёмный отвар медленно остывал, на поверхности едва заметно дрожала тонкая плёнка.

В кабинете повисла тишина. Её нарушил мягкий скрип двери. В кабинет вошла Арина Родионовна. В руках у неё лежала аккуратно выровненная и перевязанная тёмной лентой стопка копий.

— Всё готово, Павел Филиппович, — произнесла она спокойно, но в голосе чувствовалось: она понимала, как много может значить эта папка для всего, что мы начали.

— Спасибо, Арина Родионовна, — кивнул я, принимая документы и положив их рядом с чашкой.

Нечаева кивнула в ответ и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Оставив нас с кипой бумаги и ощущением, что партия уже началась.

Я открыл верхний ящик стола, нащупал пальцами новую картонную папку, в которую аккуратно вложил стопку свежих копий. Перебрал бумаги, выровнял, чтобы ничего не торчало, и начал медленно, не торопясь, перебирать листы. Часть их легли в папку, а другие я убрал в стопку.

— Если Дубинин работает на «Содружество», то ему не следует видеть все, — пояснил я, заметив вопросительный взгляд приятеля.

— Умно, — оценил Суворов.

Я принялся завязывать тесемки. Был в этом жесте что-то ритуальное, почти старомодное — как будто я не документы собирал, а затягивал петлю на шее у «Содружества».

— Ну, ко встрече с Дубининым мы готовы, — произнёс я, не столько для Алексея, сколько для себя.

В этот момент в кармане пиджака завибрировал телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Морозова. Удивляться не стал, но внутренняя пружина завибрировала от напряжения. Поднял трубку:

— У аппарата.

— Павел Филиппович, — голос Александра Васильевича был чуть ниже обычного. — Аудиенция возможна завтра.

— Уже? — удивился я. — Так быстро?

Морозов редко торопился. И уж точно не любил суету. А если аудиенция назначена на завтра, значит, либо звёзды сложились в удачную композицию, либо кто-то очень весомый захотел услышать, что у меня есть сказать.

В динамике повисла короткая пауза. Потом Морозов с привычной деловитостью сообщил:

— Павел Филиппович, завтра будет вручение титула вашей знакомой, Алисе Беловой. Император будет лично присутствовать на церемонии. А после я могу попросить его уделить вам пару минут. Только пару. Не больше. Имейте это в виду.

Я нахмурился, машинально проведя пальцем по краю стола, и тяжело вздохнул.

Всё дело с «Содружеством» так заполнило голову, что я напрочь забыл о предстоящем событии. А ведь не так давно почти торжественно обещал Алисе, что буду на церемонии. Что ж, теперь обещание предстоит выполнить с двойной мотивацией.

— Понял вас. Благодарю, Александр Васильевич, — ответил я, возвращая голосу спокойствие.

— До завтра, Павел Филиппович, — коротко сказал бывший кустодий и завершил вызов.

Экран телефона погас, оставив меня наедине с легким чувством вины и мыслями о том, что теперь помимо папок, прокуроров и Дубинина, придётся ещё вспоминать, какой костюм считается уместным на церемониях с императором. Подозреваю, что белый.

Я положил телефон обратно на стол, чуть прикрыв экран ладонью, словно опасался, что Морозов продолжает нас подслушивать. Затем перевёл взгляд на сидевшего напротив Суворова. Он всё ещё держал чашку, но, кажется, давно забыл о её содержимом.

— Ну что, друг мой, всё может решиться уже завтра, — сказал я, с тем спокойствием, в котором едва заметно слышалось волнение. — Завтра Алиса получит отчество. И если повезёт, то после церемонии удастся поговорить с самим Императором. Не каждый день, согласитесь, такая программа.

— Завтра, — тихо повторил Суворов, и, как мне показалось, в его голосе промелькнула лёгкая растерянность. Не страх и не сомнение — просто тот момент, когда масштаб происходящего догоняет даже самого холодного юриста.

Я кивнул, сделал последний глоток чая, уже полностью остывшего, и поставил пустую чашку на стол. Фарфор легонько звякнул, как будто ставил точку.

— Но у нас ещё полно дел сегодня, Алексей Михайлович, — напомнил я, стряхнув с себя торжественность грядущего. — Кстати, вы прибыли на машине?

Суворов молча кивнул, ставя свою чашку рядом с моей.

— Тогда в дорогу, — сказал я поднимаясь.

* * *

Машина Суворова стояла у самого крыльца. Автомобиль был явно не из дешёвых: благородные формы, мягкий блеск лака, сдержанная хромировка. Впрочем, Алексей Михайлович никогда не гнался за показной роскошью, но если уж что-то выбирал, то делал это с умом и вкусом.

Шофера при нём, как и ожидалось, не было. Суворов молча обошёл авто, открыл водительскую дверь и спокойно сел за руль.

Я устроился на переднем пассажирском сиденье, положив на колени папку с документами, как некую хрупкую ценность, которую следовало охранять даже в мирное время.

Внутри салона было стерильно чисто, пахло кожей и чем-то слабым, цитрусовым. Возможно, чаем из термоса или парфюмом, которым Суворов пользовался на случай внезапного свидания.

Автомобиль выехал в арку, плавно влившись в уличное движение. И, глядя на размеренный ход машины, я подумал, что с таким напарником дело, как у нас, может и доехать до финала.

Чайная на Садовой была неподалёку от моего офиса. Это было старое место, с потёртыми ступеньками и запахом чая, который словно бы впитался в стены заведения. Доехали мы быстро, почти без пробок, что в нашем городе уже само по себе выглядело подозрительно. Пожалуй, это был один из тех редких дней, когда пространство само решает не мешать.

— Зря так торопились, — заметил Суворов, припарковав машину на свободное место прямо у входа.

Он снял руки с руля, откинулся назад и бросил взгляд на часы.

Я покачал головой, открывая дверцу:

— Зная Дубинина, он прибудет заранее. Идём.

Я вышел из машины, аккуратно прикрыл за собой дверь и огляделся. И направился к заведению.

В зале было спокойно. У дальнего столика двое студентов прятались за толстыми томами и, судя по выражению лиц, надеялись, что знания проникнут в них через крепкий чай. У окна сидел пожилой господин, скрывавшийся за газетой так усердно, словно не читал её, а охранял государственные тайны. Возможно, и охранял, потому, как всякое могло случиться.

Распорядителя на входе не наблюдалось. Мы с Суворовым переглянулись.Так как ни один из нас не был против свободы действий, то мы направились к столику в углу. Удобный, с прямым обзором на вход, но не на проходе. В самый раз для людей, которые пришли не сплетничать, а договариваться.

Я опустился в кресло, положил папку рядом. Будто случайно, но так, чтобы при желании легко прикрыть её ладонью или локтем. Еще бабушка говорила, что документы могут быть разными, но чужих взглядов никто не отменял. Особенно когда речь идёт о «Содружестве» и прочих любителях бумажной игры в шахматы с трупами.

— Выглядишь так, будто ждёшь экзамена, — пробормотал Суворов, посмотрев на меня исподлобья, и мельком оглядел помещение.

— По сути, так и есть, — ответил я, делая вид, что рассматриваю сахарницу, хотя уже в третий раз мысленно проигрывал предстоящий разговор. — Экзамен на доверие. Только вот билетов нет, а завалить можно всерьёз.

Мы сидели спокойно, но в воздухе повисла лёгкая натянутость. Как перед заседанием суда, где все документы готовы, но оппонент может достать козырь из рукава в самый неподходящий момент. Впрочем, на этот раз мы были с козырями.

Дубинин появился минут через десять. Высокий, в тёмном плаще, под стать репутации главы третьего отдела жандармерии.

Он вошёл неторопливо, будто проверяя крепость пола, спокойно, без суеты осмотрел зал, и тут же заметил нас Неторопливо направился в нашу сторону.

И именно поэтому я держал папку чуть ближе к себе. Контроль — вещь переменчивая.

— Павел Филиппович, — произнёс он спокойно, почти лениво, но в голосе проскользнула вежливость.

Затем перевёл взгляд на моего спутника и усмехнулся, тонко, почти одобрительно:

— Алексей Михайлович Суворов. Какая компания. Сын городского адвоката — и вот, уже в прокуратуре.

Фраза прозвучала почти как комплимент, но с лёгким налётом недоверия.

Мы поднялись, встали в полный рост, обменялись рукопожатием. Я невольно отметил: ладонь у Дубинина сухая, без нервной влажности, а сам жест получился крепким. Может даже чересчур. Не из желания впечатлить, а скорее — напомнить, кто в городе держит третье отделение.

— Присаживайтесь, — предложил я, жестом указав на свободный стул напротив.

Дубинин криво усмехнулся. Вроде бы не возражал, но и не спешил изображать дружелюбие. Сел, аккуратно закинул одну ногу на другую.

Суворов тем временем спокойно поднял руку, подал знак официантке, которая почти сразу направилась к нам.

Через пару минут перед нами уже лежала чайная карта, и каждый из нас мог выбрать себе напиток, достойный разговора.

— Помнится, по телефону вы говорили, что у вас есть доказательства преступлений «Содружества», — без лишних прелюдий начал Дубинин, едва перед нами поставили чашка, а официантка отошла от стола.

Голос у него был спокойный, но в нём ощущалась та самая нить напряжения, которую умеют держать только люди, привыкшие к сложным разговорам.

Я молча кивнул, подтолкнул папку к нему. Сделал это аккуратно, будто выкладывал карту на игральный стол.

— Вот, — сказал я.

Дубинин прищурился, глядя на папку, но внешне остался всё тем же — сдержанным, собранным, почти ленивым. Он взял её, словно невзначай, как будто таких досье ему приносят по три штуки перед обедом. Раскрыл аккуратно, без спешки. Начал перелистывать страницы.

Листы шелестели глухо, будто переговаривались между собой, обсуждая, как много они могут испортить жизнь тем, чьи имена там значились.

А я, не торопясь, отпил чай и, краем глаза, наблюдал за выражением лица начальника третьего отделения.

Спустя пару страниц, его равнодушие дало первую трещину. Сначала появился лёгкий интерес. Едва заметное движение бровей. Тот самый взгляд, когда человек ещё делает вид, что просто читает, но уже про себя считает: сроки, связи, риски. Что ж, значит, не зря мы сюда пришли. И не зря взяли с собой копии.

— Ну надо же… — протянул Дубинин, не поднимая головы, скользя взглядом по строкам так, словно проверял не просто документы, а сценарий драмы, где все герои обречены. — А вы, Павел Филиппович, оказывается, не только клиентов умеете из могил вытаскивать.

— Та девушка, которую я привёл на допрос, была не из могилы, — спокойно пояснил я, делая глоток чая.

Эта фраза заставила начальника третьего отделения наконец оторваться от страниц. Он настороженно посмотрел на меня в упор, нахмурился, будто не до конца понял, шутка это или откровение.

— Что? — уточнил он, чуть тише, чем раньше.

— Да так, — отмахнулся я. — Не берите в голову. Главное, что этих бумаг вполне должно хватить, чтобы инициировать проверки по старым делам «Содружества».

Дубинин хмыкнул, но на этот раз без насмешки. Скорее, с пониманием, что разговор выходит из разряда «любопытного» в «опасно продуктивный».

Дубинин откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, затем сцепил пальцы в замок.

— Допустим, я поверю, — произнёс он медленно, словно размышляя вслух. — Хотя, если уж на то пошло, это всего лишь копии. А значит, вполне может оказаться, что всё это — аккуратный муляж, сделанный на старенькой машинке в подвале какого-нибудь борца за справедливость.

Я пожал плечами.

— У меня есть свидетель, — сказал я. — Мертвый. Репортёр, который передал мне эти бумаги лично. Да, ситуация из тех, что в официальных отчётах пишутся с пометкой «по показаниям нестандартного характера». Но Алексей Михайлович видел эти документы и может подтвердить, что оригиналы существуют. И что я их не нарисовал.

Дубинин перевёл взгляд на Суворова, словно хотел убедиться, что тот готов подтвердить сказанное мной.

Алексей коротко кивнул.

— Подтверждаю, — произнес он. Просто и без нажима. И этой фразы было достаточно, чтобы Дубинин понял: либо верит обоим, либо признаёт, что втянулся в разговор с двумя соавторами театральной постановки.

Дубинин молчал несколько секунд — не просто тянул паузу, а будто взвешивал каждое слово, просчитывая возможные последствия.

Потом, не спеша, закрыл папку. Постучал по ней указательным пальцем.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Допустим, всё так, как тут написано.

Хотя, откровенно говоря, ваши бумаги уж слишком хорошо сложены, чтобы принять их за правду без малейшего подозрения. И…

— Я предлагаю вам совместное дело, — спокойно перебил я, не дожидаясь, пока он снова закопается в риторику. — Мастер Суворов начнёт проверки по имеющимся материалам. Вы же откроете следствие по факту махинаций с землями империи, совершённых группой лиц. А там уже, как водится, следствие покажет. Кто знает, что всплывёт в процессе.

Я сделал паузу, отпил глоток остывшего чая и добавил, уже чуть мягче, почти между делом:

— Говорят, некоторые помещики, которые отказывались продавать землю, умирали… скажем так, при весьма странных обстоятельствах. Так что формальный повод у вас есть. А неформальный — он, как известно, всегда найдётся, если посмотреть под нужным углом.

Дубинин слегка нахмурился, будто пытался понять, то ли я его уговариваю, то ли мягко подталкиваю в нужную сторону. Я же просто ждал. Иногда самые важные дела начинаются с короткого кивка.

— Вы предлагаете нам выйти с этим против крупнейшего агрохолдинга? — с усмешкой уточнил Дубинин, откинувшись на спинку стула и сцепив пальцы в замок. — Увы, ваши оригиналы, которые, напомню, я даже не видел, вполне могут оказаться обычной макулатурой. Красиво напечатанной — но всё же макулатурой. Так что…

— Я просто предлагаю сделать то, что в интересах Империи, — спокойно перебил я, не повышая голоса, но и не давая увести разговор в сторону. — А уж каждый волен решать, как это называть: патриотизм, амбиции, или просто желание спать спокойно.

Дубинин усмехнулся в ответ, но на этот раз усмешка была иной. Словно он вдруг заметил, что перед ним сидит не очередной кабинетный болтун, а собеседник с вполне себе железным хребтом. И, пожалуй, впервые за всю встречу в его взгляде мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Адвокат, который ратует за Империю… — протянул он, словно пробуя сочетание слов на вкус. — В интересное время мы живём, Павел Филиппович.

Он снова бросил взгляд на Суворова, затем вернулся ко мне.

— Что ж, ваше предложение может быть весьма… занимательным. Если мастер Суворов действительно начнёт проверку, я с радостью присоединюсь к делу. А там посмотрим, кто кого первым выведет из равновесия — мы агрохолдинг, или они нас. Мне остается надеяться, что вам хватит связей, чтобы нас не раздавили в первый же понедельник. Вы же понимаете, что «Содружество» попытается на вас надавить?

— И на вас, — напомнил я.

— Мне не привыкать, — отозвался Дубинин и наконец улыбнулся. — Сделаю все, что смогу.

Я кивнул. Потому что именно этого ответа и ждал. Холодной войны не получится. А вот хорошая прокурорско-жандармская операция — почему бы и нет.

Особенно если на кону не только правда, но и старые долги перед Империей.