Глава 27 · «Эгоист»

Мы еще некоторое время посидели, а затем Дубинин коротко попрощался и покинул заведение. Мы же допили чай, а когда чайник опустел, Суворов сам вызвался отвезти меня домой, несмотря на то, что я уже тянулся к телефону, намереваясь вызвать такси. Его реакция была мгновенной: он покачал головой с видом человека, который уже мысленно представил сводку криминальных происшествий.

— Я бы не стал на твоём месте вызывать машину, — сказал он. — Неизвестно, кто окажется за рулём.

Я приподнял бровь и с лёгкой усмешкой уточнил:

— Думаешь, на меня организуют покушение?

Я хотел свести все к шутке, но Алексей ее не оценил. Напротив, посмотрел так серьёзно, что даже остывший чай в моей чашке будто стали менее ароматным.

— Думаю, что «Содружеству» хватит влияния, чтобы не только организовать твоё убийство, но и попытаться избавиться от твоего призрака, — сухо отозвался он. — Достаточно будет свернуть с моста в реку — и тебя не станет.

— Я некромант, — напомнил я. — Есть теория, что некроманты бессмертны.

Суворов только усмехнулся:

— Всегда может найтись человек, который будет готов на все. В том числе, и на загробную месть воскресшего некроманта. Вопрос только в цене.

Я вздохнул и убрал телефон обратно в карман. С одной стороны это казалось паранойей, с другой было хорошей юридической интуицией. Ну а с третьей, в словах Суворова была доля правды. Нашлись же желающие, которые подорвали мой «Империал».

— Водитель тоже рискует погибнуть, — возразил я, не теряя последних крупиц здравого смысла.

— Не удивлюсь, если наши противники найдут кого-нибудь, на кого можно надавить, — спокойно ответил Суворов. — Или кого-то на грани отчаяния. А если человеку нечего терять, то он и за руль сядет, и на тормоза не нажмёт. И даже своей жизнью дорожить не будет.

Он говорил без нажима, почти как семейный лекарь, объясняющий, почему стоит воздержаться от дешёвого зубного мастера, который, судя по рекомендациям, «отличный специалист и руки у него золотые», но при этом, этот специалист не имеет лекарской лицензии и принимает в сыром подвале старой общественной бани. Исключительно потому, что «злые конкуренты лишили его возможности работать легально».

Пришлось согласиться. Неохотно, но всё же. Иногда безопасность — это не призраки, которые охраняют от врагов, а друг с прокурорским удостоверением и личным транспортом.

Мы вышли из ресторана, направились к машине, когда в кармане ожил телефон. Я достал аппарат, мельком взглянул на экран — номер был незнакомым.

Пару секунд я колебался. Потом всё же нажал на кнопку ответа.

— Павел Филиппович, вас беспокоит Родион Романович. Я отец Арины…

Я машинально сжал трубку крепче, будто это могло повлиять на смысл сказанного. На мгновение свет перед глазами словно поблек, сделался тусклым, как в плохо отпечатанном снимке. Сердце замерло, воздух в груди стал тяжёлым, с металлическим привкусом, как бывает, когда в голову от страха ударяет кровь. В голове уже начали роиться тяжёлые, как свинцовые пчёлы, мысли:

«Неужели добрались до Арины… Неужели, несмотря на все меры, я допустил непоправимое»…

Сквозь звон в ушах, прерываемый эхом собственного дыхания, прорезался вопрос Суворова:

— Что с тобой, Павел Филиппович?

В его голосе было неподдельное беспокойство. А я всё ещё держал трубку, и Нечаев на другом конце линии ждал моего ответа.

Я заставил себя вдохнуть. Один раз. Потом ещё. Потому что, прежде чем что-то решать — надо хотя бы дослушать.

Алексей положил мне руку на плечо. Прикосновение было крепким и дружеским. Его пальцы сжались чуть сильнее, и я почувствовал лёгкую дрожь, которая поднималась со дна моей души.

— Павел, — тихо позвал он, встряхивая меня. — Эй…

Я медленно повернул к нему голову. Мысли ещё кипели, сила внутри гудела, словно горная река, которой тесно в каменном русле. И когда я взглянул на Алексея, то заметил, как он невольно отпрянул. Словно он увидел кого-то чужого. На его лице не было ужаса. Лишь осторожное отступление, шаг назад, который ты не контролируешь, а делаешь инстинктивно, чтобы оказаться от хищника чуть дальше, чем расстояние прыжка.

И тогда я понял, что опять сорвался.

Почувствовал, как что-то во мне дёрнулось, выгнулось, словно кожа не удержала — и из-под неё, на одно мгновение наружу вырвался тот, кто знает смерть в лицо.

Меня отрезвил страх человека, который знает меня с юности. Он делил со мной лекции, кофе, сомнения. И сейчас перестал быть уверенным, что перед ним друг.

Если бы я оставался собой, то он бы не сделал этот шаг назад.

Я резко тряхнул головой, сбрасывая напряжение, будто выжимая себя изнутри. Потянулся к лицу рукавом, ладонями, чем угодно, чтобы скрыть то, что точно никто не должен был увидеть. Никому нельзя было заметить сияние в глазах. То самое — ядовитое, как болотный свет, которым нечисть в сказках заманивает в трясину.

— Всё в порядке, — хрипло пробормотал я, будто самому себе. Добавил тише и на этот раз уже обращаясь к другу. — Уже в порядке.

Алексей стоял молча. Всё так же в полушаге от меня. Но все еще держал руку на моем плече. Он не ушёл и не бросил меня одного. И это значило больше, чем любое слово.

— … вы можете со мной увидеться? — голос в трубке прозвучал словно сквозь вату, тускло и чуть не к месту, как будто пришёл из сна, который я не запомнил.

— Что? — хрипло переспросил я, машинально прижимая телефон крепче к уху, будто от этого смысл быстрее прорвётся сквозь шум в голове.

— Я хотел бы с вами встретиться, — повторил собеседник. — Нам есть о чём поговорить.

Я резко выпрямился, словно током кольнуло, и спросил то, что в этот момент было важнее всего:

— С Ариной всё в порядке?

На другом конце провода воцарилась пауза. Не короткая и не долгожданная, а настороженная. Затем голос Родиона Романовича снова прозвучал в динамике, но ниже, мрачнее, с легкой тенью тревоги:

— Она ведь сегодня на работе. В вашем кабинете, — затем продолжил с ударением. — Или я о чём-то не знаю?

Я почувствовал, как сжал челюсть, а ладонь, держащая телефон, непроизвольно напряглась.

— Я сейчас на выезде, — выдохнул я, стараясь говорить ровно, но в голос всё равно прорывалось то, что не удавалось сдержать. Земля под ногами будто сделалась зыбкой, как старый паркет в доме с привидениями. Вроде держит, но доверия не вызывает. — Мне показалось, что вы звоните по поводу Арины Родионовны. Что с ней… что-то случилось.

— А что с ней может произойти? — отозвался Родион Романович, и в голосе его как стальной клинок о гранит звякнул металл.

— Когда вы хотели бы встретиться? — резко сменил я тему, в надежде, что это хотя бы частично сгладит впечатление от моего ответа, полного тревожной заботы и лёгкой паники.

— Как можно скорее, — коротко бросил будущий родственник. Тон был деловой, как у человека, который не привык к прелюдиям.

— Я сейчас недалеко от центра, — быстро сориентировался я. — Мы могли бы пересечься где вам удобно.

— Вы знаете, где находится клуб «Эгоист»? — спросил Родион Романович, голос у него был всё тот же: сухой, спокойный, но с оттенком недоверия, которое ощущалось где-то между лопатками. — Я как раз здесь. Могу выписать вам пропуск.

— Спасибо, у меня есть, — ответил я, на автомате вытирая со лба испарину. Ладонь оказалась прохладной, а вот кожа лба была горячей, как будто мозг уже прокручивал десяток тревожных сценариев. — Прибуду в ближайшие полчаса.

— Жду, — лаконично отозвался Родион Романович.

Связь оборвалась, и я, не раздумывая, сунул телефон в карман пиджака. Он показался тяжелее, чем обычно, как будто вместе с аппаратом я убирал в карман что-то ещё — напряжение, догадки, ту самую паузу, в которой он не стал сразу отвечать про Арину. Паузу, за которую я успел умереть и воскреснуть.

— Что-то случилось? — прозвучал рядом голос Алексея Михайловича. Товарищ был спокойным, только в глазах таилась внимательность, которую не спутать с равнодушием.

Я мельком взглянул на него. Он не призвал тотемы, не начал читать молитвы на случай, если я вновь начну светиться, как маяк в загробном тумане. Просто стоял рядом. Как человек, который видел во мне что-то нечеловеческое, и всё равно остался.

И я был ему за это благодарен.

— Мне нужно в клуб «Эгоист». Нечаев назначил мне встречу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри всё еще ощутимо покачивалось.

— Он в этом обществе? — с уважением протянул Суворов, удивление на лице сменилось лёгким восхищением. — Важный у тебя родственник.

Я только кивнул, не вдаваясь в подробности. Не стал рассказывать, что у нас в семье все мужчины автоматически становились членами этого клуба. Без лишних вопросов и церемоний. Вот только для меня «Эгоист» всегда оставался чем-то вроде фамильного сервиза: вот он есть, но использовать не с кем. Да и не тянуло туда.

Здание клуба «Эгоист» не имело вывески. Лишь старая, потемневшая от времени дубовая дверь с бронзовой ручкой и узкой вертикальной прорезью, за которой горел тусклый свет. Дом когда-то был кинотеатром — с полукруглым фасадом, облупленной лепниной над входом и высокими окнами, которые теперь были зашторены изнутри тяжёлой тканью. Фасад скрывался в глубине окружённого со всех сторон домами двора-колодца, чьи окна смотрели не наружу, а друг на друга, как уставшие собеседники, которым нечего сказать.

Это место не рекламировалось и не приветствовало случайных гостей. «Эгоист» существовал по законам старого Петрограда — в нём было всё, что требовалось: уединение, тишина и ощущение, что за этими стенами решаются вопросы, которые обычным людям лучше не слышать.

Здесь не играли музыку. Здесь говорили вполголоса. Или вовсе молчали.

Я бывал тут в детстве — отец привёл меня, когда счел нужным «показать, как устроен мир взрослых мужчин». Мне тогда было лет восемь. Я сидел в углу, одетый в слишком большой пиджак, и наблюдал за тем, как взрослые дяди в шелковых жилетах и дорогих часах пьют чай из фарфора, больше похожего на музейный, и произносят короткие, обрывистые фразы.

Никто не шутил. Никто не смеялся. Все говорили так, будто каждое слово стоило денег.

Но самым странным были не люди.

Призраков в «Эгоисте» было не просто много. И они словно были частью интерьера. Одни сидели в креслах, не отрывая взглядов от стен. Другие слонялись между столами, иногда наклоняясь к говорящим, чтобы что-то прошептать им на ухо. Некоторые подходили ко мне — осторожно, как будто я был хрупким сосудом, но смотрели на меня с явным интересом. Словно ждали, что я их услышу. И я слышал. Тогда ещё не всегда отчетливо, путаясь в голосах, но все же слышал.

Это был один из первых опытов, когда я осознал, насколько тяжёлой может быть тишина. Особенно та, которую никто, кроме тебя, не нарушает.

Привратник у входа в клуб «Эгоист» был из тех людей, что, кажется, родились сразу в форменной жилетке и с выражением лица «я вас сюда не звал». Он не улыбался, не здоровался первым и не торопился открывать дверь, даже если перед ней стоял кто-нибудь с фамилией из учебника по истории.

Посторонние сюда не входили. Ни по случайности, ни по недосмотру. И происхождение, и звания, и внушительные регалии — всё это оставалось на уровне «интересно, но не для нас». Войти можно было лишь при наличии клубной карты — аккуратного удостоверения с золотым тиснением, которое члены общества хранили с той же осторожностью, что и завещание.

Альтернативой был одноразовый пропуск, выписанный действующим участником клуба. Бумага редкая, будто благословение на вход в закрытый орден. Без неё даже наследник Империи остался бы за дверью, в компании сквозняков и собственного недоумения.

Сегодня, к счастью, пропуск у меня был. В кармане пиджака, под удостоверением адвоката, чуть примятый, но действительный. И я лишь надеялся, что лицо моё не выдает, насколько не хотелось вновь встречаться с тем самым взглядом из разряда: «Ну-с, а вы уверены, что знаете, куда идёте?»

Я никогда сюда не стремился. Просто не видел смысла бывать тут. Здесь мне не с кем было говорить. Но сегодня всё было иначе.

В этот раз мне предстояло войти в этот клуб не как сын своего отца, а как человек, которому действительно есть что обсудить. И, возможно, не только с живыми.

Суворов остановился аккуратно напротив въезда в арку, ведущую во двор старого клуба, и нахмурился. Машина тихо заглохла, а он повернулся ко мне с выражением, в котором смешались беспокойство, сомнение и осторожная попытка подобрать слова.

— У тебя всё в порядке?

Я выдохнул. Медленно, словно выдыхал не воздух, а клубок мыслей, застрявших где-то в груди. Не знал, с чего начать. Да и как объяснишь другому человеку, что в какой-то момент тебя самого стало чуть больше, чем положено? Говорить про крылья, которые мне уже пару раз сослужили добрую службу, я точно не собирался. Не хватало еще, чтобы приятель начал осенять себя священным знаком в моем присутствии.

Мне и самому до конца неясно, что со мной произошло. Но точно было ощущение, что нечто… вырывалось из моей души.

Стоит поговорить о таком с бабушкой. Уж она наверняка знает про подобные всплески у тёмных. Да и Морозов, подозреваю, в курсе — даже если сам не расскажет, то намекнёт, как человек, знающий вкус темноты изнутри.

Но как оказалось, Алексея беспокоило совсем не это.

— Нечаев хочет расторгнуть помолвку с его дочерью? — всё ещё не отводя взгляда неожиданно спросил он.

Я растерянно моргнул, а потом покачал головой. Затем пожал плечами, словно эти жесты могли заменить слова, которых пока не было.

— Родители любят Арину, — сказал я, наконец, спокойно. — И не станут её неволить в выборе спутника. Просто я не был готов к этому звонку. Сам понимаешь, момент не самый удачный.

Покосившись на Алексея, я нехотя продолжил:

— Тебя смутило только это? А не то, что я…

— Я никогда не видел тебя испуганным, — перебил он меня спокойно, но с той прямотой, от которой не отмахнешься. — И, признаться, надеюсь, что никогда больше не увижу. Впрочем, за все годы, что я тебя знаю, ты не проявлял сильных эмоций. Обычно ты уравновешен. Такой… холодный профессионал, которому даже чай наливают с уважением. Я к тебе такому привык. Всегда хотел походить на тебя, уметь также справляться с эмоциями.

Он пожал плечами, как бы между делом, и добавил уже тише:

— Если у тёмных переживания выглядят так, как у тебя несколько минут назад… то я начинаю понимать, почему ты сдерживался всё это время. Выглядит это, Павел, жутковато. И, мягко говоря, даже неожиданно.

— Но ты не сбежал, — напомнил я, с лёгким прищуром, пытаясь разрядить атмосферу.

— Просто ты знаешь, где я живу, — отмахнулся он, но в голосе послышалась ирония, а в лице — лёгкое смущение. Почти неуловимое, как у человека, которого застали за чем-то хорошим, но не предназначенным для афиширования.

Я кивнул, немного помолчал и, глядя в окно на каменный фасад клуба, честно сказал:

— Спасибо, что не отвернулся. Для меня это важно.

— Знаешь, у тебя и без меня хватает близких. Так что не думаю, что ты много бы потерял, если бы я рванул прочь, сверкая пятками, — пошутил друг.

— Спасибо, — повторил я.

— А скажи, Павел Филиппович, — вдруг подобравшись ко мне, выдал Суворов, — правда, что ты взлетал на крыльях во дворе острога? Об этом судачат в городе не первый день.

Я поморщился, едва сдержав смешок. Не потому, что вопрос был дурацким. Наоборот, задан он был с таким серьёзным видом, будто речь шла о пересмотре закона о наследовании. Да и сам факт того, что Алексей озвучил это вслух, говорил о том, что слухи о моем полете уже капитально пустили корни.

— Ну вот сам ты как думаешь? — лениво отозвался я, повернувшись к нему, будто обсуждали не магические инциденты, а прогноз погоды на выходные.

— Врут? — полувопросительно протянул он нахмурившись. А потом уже увереннее, почти с облегчением, заявил:

— Врут, конечно.

— И не краснеют, — подтвердил я с невозмутимым видом и распахнул дверцу машины.

На прощание добавил, уже мягко, без шутки:

— Береги себя. Ты теперь тоже можешь оказаться на прицеле у «Содружества».

— Буду осторожен, — ответил он, и в этот раз без иронии.

Потому что были вещи, над которыми не смеялись даже некроманты и прокурорские работники.