Глава 37 · Откровения

После завершения торжественной части атмосфера в зале стала заметно мягче. Тяжесть императорского взгляда, сдерживавшая эмоции, чуть отступила. Гости, словно обсудив все новости, позволили себе вздохнуть свободнее, а вместе с этим и вторую, а то и третью рюмку чего покрепче.

Пока Его Величество находился в зале, даже самые отчаянные светские острословы не рискнули бы шептаться о сцене с Екатериной Юрьевной. Племянница супруги Императора, какой бы фривольной она не была, имела статус в высоком обществе. Но стоило Императору удалиться, как общество постепенно вернулось к своему привычному состоянию: недоверчивому наблюдению, тонкой насмешке и затаённому злорадству.

Теперь на Екатерину Юрьевну смотрели. Но не так, как она привыкла. Не с восхищением и придворным трепетом, а с почти научным интересом.

Впрочем, она этого не замечала. Ну, или делала вид, что не замечала. Стояла по-хозяйски, опираясь на руку Вальдорова, который выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной воды. Лицо кустодия было бледнее фарфора, и лишь заострившиеся скулы выдавали напряжение, как будто он старался не скрипеть зубами.

Екатерина же держалась гордо, как королева. Словно всё, что случилось на церемонии, было частью ее плана В её позе, в повороте головы, в самоуверенной улыбке читалось одно: она просто дала Шуйскому шанс. Щедро, великодушно. А он, глупец, отказался. И наверняка еще не раз и не два будет горько жалеть об этом.

В её воображении, можно не сомневаться, вчерашний бастард обязан был пасть к её ногам. Он, конечно, должен был быть потрясён. Как-никак, сама Екатерина Юрьевна — партия не просто выгодная, а имперски значимая. Возможность заключить с ней союз это билет в первый ряд, на самую верхнюю ступень лестницы, по которой весь высший свет карабкался годами.

Но, как оказалось, Шуйский по этой лестнице предпочёл не подниматься вовсе. Он просто ушёл в другую сторону.

Сейчас же весь зал наблюдал, как бывшая героиня трагедии в одном акте висит на локте Вальдорова, словно он и есть тот стал для нее более надёжным и ценным призом.

Я сделал глоток шампанского и подумал, что судьба всё-таки женщина с чувством юмора.

Все, кто хоть немного разбирался в придворных привычках и нюансах общения, прекрасно понимали: Станислав Викторович не просто так позволил себе обращаться к Екатерине Юрьевне на «ты». В подобных кругах такая фамильярность не бывает случайной, особенно во время официальной церемонии, когда каждое слово звучит громче, чем обычно, и может быть услышано не только в этом зале, но и далеко за его пределами.

Екатерина была не просто племянницей императрицы. Она была вхожа в семью. И потому её поведение, столь уверенное и бескомпромиссное, вряд ли было результатом внезапного порыва. Скорее всего, она действовала по заранее продуманному сценарию, а сам выход к трону был не эмоциональной вспышкой.

Я бы ничуть не удивился, узнав, что вся эта сцена была спланирована не ею, конечно, а Императрицей. Всё выглядело слишком театрально и выверено. Если бы не один нюанс, который не был просчитан.

Никто в этом зале не ожидал, что Шуйский откажется. Да ещё и не просто откажется, а сделает это вслух, без смущения, при всех, с прямой спиной и тоном, который не оставляет пространства для сомнений.

А теперь весь зал, как водится, делал вид, что ничего не произошло. Что это была вполне обычная сцена, как на любом большом празднике. Поднимали бокалы, обсуждали светские новости, украдкой бросая взгляды на Екатерину Юрьевну. А та, похоже, так и не поняла до конца, что спектакль закончился, но аплодисментов не будет.

Мои прежние подозрения по поводу участия Екатерины Юрьевны в травле Алисы подтвердились. Всё складывалось слишком уж последовательно, чтобы списать это на совпадения или недопонимание. Всё было решено заранее: девушку, «неподходящую» для звания княгини, аккуратно собирались убрать из жизни Дмитрия Васильевича. Без особого шума, вежливо, по-дворцовому. Чтобы титул, как водится, достался «правильной» кандидатке.

Я поймал себя на лёгкой улыбке. Алисе, надо признать, повезло. Быть любимой мужчиной, который не теряет головы под взглядом Императора и не меняет решений под нажимом всей Империи — редкое везение. Особенно если учесть, что поначалу Дмитрий казался мне не самым приятным человеком.

Но внутри него было гораздо больше, чем происхождение и занимаемая должность. Просто нужно было, чтобы рядом оказалась та, кто умеет слышать. Та, ради которой и хочется быть не только титулом, но и человеком.

Глядя на Алису, которая без суеты держит его под руку, мягко касается его ладони, чуть улыбается, не для публики, а просто так, я подумал: может, всё-таки настоящие князья не рождаются. Их делают. Тихо, без лозунгов. Ласковым взглядом, доверием и вот такими пальцами, уверенно переплетающимися с твоими.

Мы с Фомой стояли у колонны, бок о бок, наблюдая, как Екатерина Юрьевна, словно ничего не случилось, важно прошествовала мимо в компании спутника.

Фома тихо хмыкнул и сделал глоток шампанского.

— Не люблю я его, — проговорил он вполголоса, — этого Константина. Высокомерный он и вредный. И сдается мне, что мы с вами ему не нравимся.

Я усмехнулся, не отрывая взгляда от парочки.

— Согласен. Никогда он не отличался теплотой.

Фома сделал паузу и вдруг вздохнул по-настоящему.

— Но вот сейчас, честно… жалко его.

Я удивлённо повернул голову.

— Жалко?

— Ага, — кивнул Питерский. — Вы только посмотрите на него. Бледный, как простыня в прозекторской. А ведь они только познакомились. Она ж его измотает до потери пульса и своим характером, и голосом, и вот этим взглядом, как у тетки, которая точно знает, где у тебя болит.

Я не удержался и тихо рассмеялся. Фома говорил почти сочувственно, но глаза у него при этом блестели, как у кота, наблюдающего за воробьем, которого он всё равно ловить не станет, но понаблюдать — всегда пожалуйста.

— В моей деревне была мудрая бабка. Так она говорила: «Пнешь кота — сломаешь себе судьбу», — продолжил шаман. — К тому же, сдается мне, что этот Вальдоров не просто так рядом со мной терся. Может гадость какую задумал. А я в него кинул эту девицу, как гранату.

Мы оба снова посмотрели в сторону Вальдорова. Он как раз ловко уворачивался от попытки Екатерины что-то шепнуть ему на ухо.

— Да уж, — пробормотал я. — Похоже, ему тоже стало жалко себя.

И тут голос Арины вдруг прервал нашу весёлую беседу:

— А может, они два сапога пара?

Мы обернулись. Она стояла рядом и смотрела на удаляющуюся парочку чуть прищурившись, без насмешки, а скорее, с интересом.

— Екатерина ведь никогда по-настоящему не сталкивалась с таким, — продолжила Арина. — С кустодием при исполнении. С мужчиной, который вырос в военной структуре, который живёт уставом и кодексом. Она всю жизнь обитала при дворе, в ореоле титулов и родственников.

Она сделала лёгкую паузу и добавила, уже мягче:

— А если станет супругой, скажем, Вальдорова… испытает всё, что переживают жёны жандармов и солдат. Все тревоги, все ограничения, всю холодную сторону службы. И никакой императорский двор не спасёт от этой повседневности.

Мы переглянулись. И правда, от того, как она это сказала, пара чуть поодаль теперь выглядела иначе. Уже не карикатурно, а немного трагикомично.

Алиса, всё ещё в своём белом плаще, стоявшая чуть в стороне с Дмитрием, вдруг тихо подала голос:

— Ещё неизвестно, кто кого воспитывать будет.

Мы посмотрели на неё. Она говорила не громко, но в её словах было много наблюдательности.

— Я слышала, — добавила она, — что семья Вальдорова имеет серьёзный вес в Империи. Они из тех, кто может позволить себе поставить на место даже самоуверенных знатных невест.

Она чуть пожала плечами.

— У них не принято позволять супругам лишнего. Неважно, кто ты по титулу, если ты стала частью семьи. И в таком споре Екатерине уже не помогут ни придворные связи, ни капризы. Это станет делом внутренним.

— Семейным и закрытым, — добавил Шуйский сухо, но без злобы.

— А может… — снова тихо сказала Арина, — именно такой холодной водой её и окатит жизнь. Сначала шок. А потом взросление. И ей, может быть, это пойдет только на пользу.

— Ну, или развязка, — добавил я. — Быстрая, громкая и с вещами через балкон.

Фома рассмеялся почти тепло:

— Не хотел бы я быть их соседом. Хотя, с другой стороны, скучно точно не будет.

Постепенно вокруг нас начало сгущаться общественное внимание. То самое, которое в аристократической среде бывает особенно назойливым после громких заявлений и не менее громких отказов. К Алисе начали подходить гости. Они делали это чинно, сдержанно, иногда даже чуть извиняющимся тоном. Каждый спешил выразить своё уважение новоиспечённой аристократке, осторожно выстраивая фразы так, чтобы не прозвучать ни слишком холодно, ни чересчур восторженно.

Но при этом я отчётливо видел: ни один из них не удержался от того, чтобы внимательно, почти исподтишка, рассмотреть Алису. Нет, никто не позволял себе грубого взгляда, скорее, изысканное любопытство: что же такого нашёл в ней Шуйский? Где в этой хрупкой, сдержанной девушке прячется тот самый огонь, который заставил князя отказаться от блестящей партии ради неё?

Я даже мысленно представил, как уже завтра в гостиных старых усадеб будут наливать чай, раскладывать песочное печенье на тонких блюдцах и тихо, со вкусом обсуждать всё, что сегодня видели. И, конечно, будут гадать: неужели любовь? Или всё-таки характер?

Меня с Ариной, разумеется, вниманием тоже не обошли. Поздравления с помолвкой сыпались один за другим. Были лёгкие поклоны, протянутые руки, уверения в добром отношении, благие пожелания и даже робкие попытки шутить. Все старались держаться корректно, как будто мы с Нечаевой теперь представляли собой нечто большее, чем просто пару. Мы стали влиятельным союзом.

Я, признаться, ловил себя на мысли, что почти никого из этих людей не знал. Некоторые фамилии звучали смутно знакомо, но лица сливались в один общий портрет: вежливый, улыбчивый, дипломатичный. От каждого пахло дорогим одеколоном и осторожностью.

А вот Арина Родионовна, словно выросшая в этом кругу, чувствовала себя абсолютно спокойно. Она не просто принимала поздравления, а с лёгкостью тепло передавала приветы чьим-то сестрам, искренне интересовалась здоровьем тётушек и даже поздравляла с недавними успехами в учёбе какого-то смущённого юношу, который от её слов чуть не уронил бокал с шампанским.

Я смотрел на неё с тихим восхищением. Та лёгкость, с которой она вплеталась в этот сложный, тонко сбалансированный мир, была настоящим искусством. И где-то глубоко внутри я почувствовал, что с такой женщиной мне не страшны даже вычурные салоны с самыми изысканными интригами.

Она знала, что и главное кому, говорить.

А я, как обычно, просто стоял рядом и кивал, изображая уверенность. Но, к счастью, мне это прощали. На фоне сияющей невесты это было почти естественно.

Мы с Ариной Родионовной всё ещё принимали поздравления, когда я заметил, как Шуйский, стоявший чуть поодаль, на мгновение поймал мой взгляд. В этом молчаливом взгляде было больше, чем в сотне благопристойных реплик. В нём сквозило понимание. И, возможно, усталость.

Я отвёл взгляд, сделав вид, что заинтересовался фамильным перстнем на пальце молодого аристократа, но мысли продолжали крутиться в голове, как заведённые. Всё складывалось слишком аккуратно: как Шуйскому позволили публично отвергнуть племянницу императрицы, как молча смирились с тем, что он выбрал себе невыгодную, в глазах многих, даже неподходящую, невесту. Как не только не осудили, но и благословили союз.

Император был слишком спокоен. И так быстро согласился.

Я вспомнил рассказ призрака Романа, услышанный в резиденции Шуйского, неподалеку от старой семейной усыпальницы, и в горле пересохло.

Миньон императорской семьи забирал предложенных ему жертв. Пожирал тех, кто был рождён от императорской крови, чтобы хранить силу и защищать семью.

И теперь, когда у Шуйского появится наследник, Империя получила нового кандидата на эту роль. Никто не станет приносить в жертву детей правящего императора. А вот ребёнок бастарда, даже титулованного, особенно если он окажется одарённым, будет идеальной жертвой.

Я с трудом сглотнул и перевёл дыхание, чувствуя, как во рту стало горько. Праздник будто потускнел. В глазах по-прежнему дрожал свет, музыка, нарядные платья и бокалы с шампанским. Но где-то в глубине сгустилась тень.

Сердце сжалось. Быть может, Император и правда позволил Шуйскому сделать выбор. Но только потому, что уже знал, как его использовать. Слишком уж расчётлив был его благосклонный взгляд.

Я едва заметно покачал головой. Всё равно, выбор был сделан. Дмитрий выбрал Алису. А значит, вместе им придётся выдержать куда больше, чем им сейчас кажется. Надеюсь, он готов. Надеюсь, она тоже. Но я понял, что не останусь в стороне. И тоже буду готов.

— Ты бледен, — тихо сказала Арина Родионовна, незаметно коснувшись моей руки.

— Просто слишком много впечатлений, — пробормотал я, стараясь улыбнуться.

Но внутри всё сжималось. Как перед бурей, которую ещё не видно, но воздух потяжелел.

В какой-то момент поток гостей вдруг иссяк, словно сама судьба щёлкнула пальцами, переключая внимание публики на кого-то другого. Рядом с нами стало непривычно тихо. Большинство обернулось в сторону другого нового дворянина, чьё появление, судя по всё нарастающему шепоту, требовало немедленного обсуждения и парочки поклонов.

Арина Родионовна аккуратно подхватила под локоть Алису и повела её чуть в сторону, подальше от лишних ушей и глаз. Видимо, ей не терпелось рассмотреть помолвочное кольцо Беловой и заодно продемонстрировать приятельнице свое. Их голоса слились в мягкий, почти дружеский шорох.

Я остался стоять на месте. И в это время ко мне подошёл Дмитрий Васильевич.

Он остановился рядом, на шаг ближе, чем того требовал этикет, и покачал головой, будто ещё сам не до конца верил в то, что произошло.

— Чудно всё это, — тихо сказал он, косо взглянув на Фому, который, не особенно смущаясь, целеустремлённо направлялся к столу с закусками, словно ничто в мире не могло быть важнее красной рыбы с укропом. — Вот честно: ещё пару лет назад, скажи мне кто-нибудь, что я осмелюсь перечить императору, я бы, пожалуй, просто рассмеялся. Или велел умыться тому, кто решился так шутить.

Он снова посмотрел на Алису, и на губах его появилась улыбка. Та самая, тёплая, не показная, а настоящая.

— Она согласилась идти со мной, зная, что это может обернуться изгнанием. Непринятием. Презрением. — Он говорил тихо, будто делился самым сокровенным. — И всё равно пошла.

Он сделал паузу. А потом, чуть наклонившись ближе, почти шепотом, добавил:

— А знаете… я втайне надеялся, что Станислав Викторович всё же изгонит нас из столицы. Чтобы всё стало проще.

Я удивлённо взглянул на него, но не перебил. Он продолжал:

— Накануне церемонии я нашёл конверт. Без подписи, но с печатью. Почерк был отцовский. В письме он поведал мне нечто… странное.

Шуйский замолчал, переводя взгляд куда-то в тень между колонн, словно решал, стоит ли делиться дальше. Или надо ещё подождать.

— В тот день, когда вы приходили говорить с мёртвыми в моём особняке… — продолжил он медленно, — вы тогда узнали о чём-то зловещем. Так ведь?

Я не сразу ответил. Просто кивнул. Говорить не хотелось. И не нужно было, потому что он уже всё знал.

— И именно об этом вы собирались поговорить со мной позже? — продолжил парень, с кривой улыбкой. — Но так и не успели?

— Верно, — сказал я негромко.

Он чуть качнул головой и коротко усмехнулся:

— Вы тогда спросили меня о локоне моих волосах. Признаться, это прозвучало странно. Хотя, чего уж там, некроманту можно вести себя необычно, — голос его стал еще тише и мне пришлось подвинуться ближе, чтобы разобрать слова, — Так вот… тот самый конверт с моими волосами, который матушка отдала… Он взял его, чтобы отнести на алтарь.

Я почувствовал, как в груди сжалось что-то тяжёлое. Истина, о которой мы оба знали, теперь прозвучала вслух.

— Мы со всем справимся, — сказал я, твёрдо. Может, даже чересчур резко. — Придумаем, как спасти вас и ваших детей. Я буду рядом и сделаю все…

Дмитрий посмотрел на меня пристально, словно не мог поверить услышанному.

— Спасибо, — тихо произнес он. — Звучит банально, но… если бы это сказал кто-то другой, я, наверное, счёл это чьей-то игрой. Или попыткой подкупить. Но вам я верю. Судьба подарила мне друга, которого я не заслуживаю.

— Дмитрий…

— Отец сжёг мои волосы. И не положил их на алтарь, — вдруг перебил меня князь

Я замер.

Он стоял напротив, не пряча взгляда. В его глазах блеснуло то самое, что стараются сдерживать мужчины с военным воспитанием и титулом за плечами. Но на этот раз он не отводил глаз.

— Он рассказал мне всё, — продолжил князь, голосом чуть ниже обычного, почти на грани шёпота. — Подробно. Без прикрас. Если бы не знакомство с вами, Павел Филиппович… я бы, наверное, посчитал всё это сказками. Странными, тревожными, но всё же выдумками. А теперь… я верю. И я знаю, что отец подарил мне свободу. Освободил меня от той тени, что висела над нами поколениями.

Он гулко сглотнул и в голосе его появилась тёплая горечь:

— По крови я остаюсь Шуйским. Но по духу… я больше не часть этой семьи. Не той её части, что приносила себя в жертву. Я не их продолжение. И их долги меня не коснуться.

И в этот момент во мне что-то сорвалось. Облегчение накрыло неожиданно, с головой, будто стены вдруг рухнули, и сквозь пыль просочился свежий, живой воздух. У меня подкосились колени, и я машинально ухватился за плечо Дмитрия, чтобы не рухнуть прямо на мраморный пол.

Он вздрогнул, но не отстранился. Я вдруг просто обнял его. Крепко, по-настоящему, без церемоний, без нужды держать лицо.

Он замер на долю секунды, а затем глухо, прошептал:

— Он всё-таки… любил меня, Павел Филиппович.

Я крепче сжал его плечо.

— Отец спас не только меня, — продолжал князь. — Он спас и моих детей. Он дал нам то, чего сам никогда не имел — свободу.

Я ничего не ответил. Просто стоял, обняв его за плечи, и чувствовал, как сквозь толщу всего — обид, ожиданий, страхов и фамильной гордыни — прорывается простое, человеческое: сын понял, что отец его любил. Не по титулу. Не по долгу. А по-настоящему.