Глава 41 · Открытия

Город уже успел проснуться, и пробок на дорогах не было. Поэтому до приюта нам удалось добраться быстро. Гришаня вёл уверенно, без прежней резкости. И к моему удивлению, за все время поездки он не вступил ни в один конфликт, даже когда машину подрезали. Словно со сведенными татуировками, он избавился от той горячей неосторожности, что когда-то выдавала в нём уличного мальчишку. Пропала прежняя суета, нервная дерзость. Осталась только спокойная решимость. Та, что появляется у человека, который, наконец, выбрал себе дорогу.

Я поймал себя на мысли, что в этой поездке мне не хватает одного человека. Неважно, что сейчас за рулём сидел Гришаня. Собранный, уверенный, уже не тот уличный парнишка, каким был когда-то. Всё равно в мыслях снова и снова всплывало лицо Фомы.

Когда мы только познакомились, он был упрямым, с привычкой поджимать губы и ворчать по поводу и без. Но с каждым днём проявлялось в нём то, чего в людях ценишь сильнее титулов и званий: верность. Не слепую, не навязанную, а ту самую, которая вырастает из взаимного уважения. Он всегда называл меня «вашество», но за этим обращением не было раболепия. Лишь своеобразная форма признания, что я для него не просто наниматель, а человек, которого стоит прикрыть собой, если потребуется.

Сейчас он стал увереннее, занял важный пост, нашел себе невесту и выбрал свой путь. Но все равно оставался собой. Добрым, порядочным и ловким. Взять хотя бы эту историю, в которой он умудрился отбиться от Екатерины Юрьевны, когда та от обиды решила выйти замуж за первого встречного. Да еще и догадался подсунуть ей Вальдорова со всей присущей коту прямотой и коварством.

Я невольно усмехнулся. В мире, где людей делят на благородных и «прочих», где фамилия важнее поступков, всё ещё можно найти родную душу. Не по крови, а по выбору.

Фома, по сути, стал мне другом. Пусть и не равным по положению, но равным по духу. И наверное именно такие люди и делают этот мир чище — своими поступками, не словами.

А теперь меня по городу вез Гриша. И он тоже не был человеком.

Я припомнил, что Арина Родионовна как-то объясняла мне про таких, как он. Перевертышей. Гришаня не имел духа-покровителя, как наш Питерский. Он не был шаманом, не носил оберегов и не чертил на коже знаки. Но его волчья природа давно уже взяла верх над человеческой частью. Он не просто чувствовал опасность, он чуял её шкурой.

«Если волк выбирает себе вожака, он следует за ним», — сказала Арина. И вот теперь, выходит, Гриша выбрал меня.

Я не знал, когда именно это произошло. Не было ни особого разговора, ни торжественного признания. Но всё в его действиях говорило: он рядом не по долгу службы. А потому что решил быть рядом. И теперь, как ни странно, это ощущалось куда надёжнее любого договора.

В мире, где родство определяется фамилией, а преданность наличием герба на печатке, оборотень, выбравший тебя — это, пожалуй, и есть настоящее. Без прикрас.

И пусть он не станет мне другом, как Фома. Но кто знает? Всё когда-то с чего-то начинается. А волк, выбравший себе путь, с него не свернет.

За окнами медленно проплывали умытые утренним дождём липы, крыши домов блестели от влаги, а небо было светлым, почти прозрачным, с тонкой дымкой над горизонтом. Где-то хлопала створка лавки, из булочной на углу тянуло запахом горячего хлеба, а за углом мелькнул рыжий кот, будто спешивший на дежурство.

Гришаня свернул на нужную улицу, остановился у ворот храма и обратился ко мне:

— Прибыли, мастер.

Я кивнул, рассматривая спрятавшиеся за оградой высокие белые стены и уходящий к небесам золотой купол, блестевший на солнце. Я открыл дверь и уточнил:

— Подождешь меня в машине? Или прогуляешься со мной до приюта?

Гришаня прищурился, вглядываясь за ограду храма, а затем ответил:

— Лучше прогуляюсь. Вдруг получу благословение.

— Ты веришь в такие ритуалы?

— Лишними они не будут, мастер некромант. Вам ли не знать?

Спорить я не стал и вышел из машины. Направился к воротам, чувствуя, как с каждым шагом на меня накатывает волна покоя и гармонии. За спиной послышались торопливые шаги. Гришаня поравнялся со мной и ступал рядом, осматриваясь по сторонам и довольно щурясь на солнце.

У ворот пахло свежескошенной травой. На паперти стояли ожидающие подаяния. Заметив меня, они шагнули вперед, и я уже сунул руку в карман пиджака за бумажником, чтобы раздать прихваченных для этого случая мелких денег, но просящие вдруг резко расступились, пропуская нас внутрь. При этом собравшиеся у ворот как-то странно косились на моего спутника и опускали глаза, словно опасаясь встречаться с ним взглядом.

Я удивлённо посмотрел на него, но промолчал. Он только пожал плечами и усмехнулся, будто ему было и неловко, и забавно одновременно.

— Что ты им сделал? — всё же не выдержал я.

— Да ничего, — просто ответил он, глядя куда-то вверх, где над куполом кружили голуби. — Скорее всего, у нас с ними, видать, общие грехи. Вот и чуют родственную душу.

Я хмыкнул и шагнул в ворота. Двор был пуст, мы обогнули храм и вышли на тенистую дубовую аллею, которая вела к зданию приюта. Солнце пробивалось сквозь кроны старых деревьев, и свет ложился на землю пятнами, будто кто-то рассыпал золото.

— Решили взять на воспитание ребенка? — уточнил мой провожатый.

Я покачал головой:

— Просто с недавнего времени курирую это заведение. И стараюсь помогать детишкам по мере сил.

Гришаня кивнул:

— Дело благое, — ответил он и живо уточнил. — А как синодники отнеслись к тому факту, что святое заведение курирует некромант?

Я усмехнулся и пожал плечами:

— Вроде бы особо не протестовали.

— Понимаю, — отозвался Гришаня.

На детской площадке неподалеку от входа играли дети. Кто-то гонял мяч, кто-то возился с котёнком. Несколько детишек лепили в песочнице куличи. Один мальчишка с сосредоточенным видом пытался починить деревянный кораблик, другой сидел на лавочке поодаль от остальных и читал книжку, шевеля губами. Детский смех звенел в воздухе, словно колокольчики, и в груди у меня неожиданно защемило от чего-то простого и чистого. Я замедлил шаг, рассматривая площадку.

— Неплохой приют, — отметил Гришаня.

Я повернулся к нему, уточнил:

— С чего ты взял?

— Да потому что у детишек, — Гришаня кивнул в сторону площадки, — глаза живые, радостью светятся. И дети смеются. Значит, здесь их любят и заботятся. Поверьте, Павел Филиппович, я в приютских разбираюсь. У некоторых пацанов с малолетства такой отпечаток на лице, словно они острог и каторгу строгую прошли. Такие не то, что смеются, даже улыбаются редко. А если и улыбаются, то это больше похоже на оскал как у зверей хищных. А эти… другие.

Я не стал отвечать, а лишь вздохнул. Гришаня говорил просто, но в его словах была своя правда. Мы поднялись по ступеням крыльца, я потянул на себя заскрипевшую тяжелую створку, и мы вошли в просторный холл.

За стойкой справа от входа сидела мать-распорядительница, высокая, худая женщина с усталым лицом и мягкими глазами. Она некоторое время пристально рассматривала нас, а затем, видимо различив герб семьи на моем пиджаке, радостно улыбнулась:

— Павел Филиппович! — сказала она, сложив руки в молитвенном жесте. — Какая честь вас видеть!

Я улыбнулся.

— И вам доброго утра, матушка.

— Вы просто наш спаситель, — начала женщина с лёгким поклоном. — Потому что в последнее время в наш приют пошло настоящее паломничество с просьбой взять старших детей в ученики. Мы теперь молимся за вас каждое утро.

— Благодарю. — Я слегка поклонился. — Но молитесь лучше за детей. Им это нужнее. Вряд ли Искупитель слышит молитвы за душу некроманта.

— Искупитель слышит просьбы за любую душу, — с мягкой улыбкой ответила женщина.

— Надеюсь, жалоб от детей, которых отдали в обучение, не поступает? — с легкой тревогой уточнил я, и мать-распорядительница замотала головой:

— Искупитель с вами. Они счастливы и изучают новые ремесла. Вы дали путевку в жизнь многим, мастер Чехов. Это дорогого стоит. Благодаря вам, они не пополнят ряды уличных банд.

При этих словах, женщина как-то странно покосилась на Гришаню, но тот ловко отвел взгляд, делая вид, что ничего не заметил.

— Мне нужно поговорить с двумя воспитанниками, — произнес я, меняя тему разговора. — Леонидом и Иваном.

Лицо матушки на миг изменилось. Улыбка не исчезла, но в глазах промелькнула осторожность.

— Простите, мастер Чехов, но… мальчиков больше нет в приюте. Их забрали.

— Как это? — я нахмурился. — Куда они делись?

Женщина склонила голову и терпеливо пояснила:

— Их взяли на воспитание.

— Кто? — уточнил я.

— Простите, — тихо произнесла она. — Это информация под защитой. Я не могу назвать имена тех, кто взял ответственность за Ванюшу и Леонида.

Я хотел было возразить, но промолчал. Информация о том, куда отдали на воспитание детей, и правда была тайной, которую защищал закон.

— Понимаю, — сказал я и поклонился. — Спасибо, матушка.

— Но смею вас заверить, что мальчики в хороших руках, — она светло улыбнулась, словно пытаясь уверить меня в том, что эта тайна не должна была тяготить мою душу.

— Спасибо вам за добрые слова, — я кивнул.

— Отобедаете с нами? — робко уточнила женщина, но я покачал головой:

— Простите, у меня еще много дел.

— Понимаю, — ответила женщина. — Народный адвокат, который защищает интересы простых людей всегда занят.

Я тепло улыбнулся:

— Но на днях я обязательно вернусь в ваш приют и с радостью отобедаю с воспитанниками, — заверил я мать-распорядительницу. — До встречи.

— До встречи, мастер Чехов, — ответила женщина и осенила меня знаком Искупителя. Картина вышла настолько забавной, что Гришаня прикрыл ладонью лицо, пряча улыбку.

* * *

Мы вышли на крыльцо. Тяжелая дверь со скрипом захлопнулась за нами. Солнце уже стояло высоко, и воздух пах мёдом и прогретым камнем. Детская площадка уже пустовала. Видимо, старшая сестра увела воспитанников на второй завтрак.

— Простите меня, Павел Филиппович, но я все время ожидал, что вы начнете дымиться.

— А ты сам? — уточнил я с ухмылкой. — Я был уверен, что у тебя хвост отвалиться.

— Нет у меня хвоста, — проворчал парень, но зачем-то отряхнул штаны пониже спины. — И в храмах я вполне себе неплохо себя чувствую. Тут часто оставляют печеньки у образов святых.

— Их же собирают, чтобы отдать детям, — я попытался усовестить Гришаню.

— А я в глубине души тоже ребенок. И не так уж и сильно в глубине, — возразил он.

Мы спустились с крыльца и Гришаня спросил:

— Что это значит: «взяли на воспитание»?

— Это значит, что дети станут жить в семье, как приёмные, — объяснил я. — Не усыновленные, а на правах приёмных. Им могут купить отчества, дать фамилии. Но прав наследования титулов у них не будет. Хотя…

Я собирался продолжить, но вдруг замер. Потому что за коваными воротами я заметил знакомые силуэты. Сердце на мгновение сбилось с ритма. По аллее, между старых лип, шли четверо: двое взрослых и двое подростков.

— Вот и ответ, — произнёс я тихо и направился к воротам.

Филипп Петрович и Людмила Фёдоровна не торопясь шли по дорожке, а рядом с ними топали двое подростков. Леонид и Ванька. Те самые. Оба выглядели довольными, оживлёнными, с лицами, на которых впервые появилось что-то похожее на уверенность. Людмила Фёдоровна держала Ваньку за руку, что-то рассказывала, а тот смеялся. Леонид шагал рядом с отцом, явно гордый, что взрослый мужчина говорит с ним на равных.

Я свернул в парк, Гришаня направился за мной.

— Доброе утро, — поздоровался я, подходя ближе.

Отец обернулся. На его лице мелькнуло лёгкое смущение, которое, впрочем, быстро сменилось теплом.

— Доброе, Павел, — ответил он.

Парни застыли, растерянно глядя на меня. Воцарилась неловкая пауза.

— И почему ты не сказал… — начал было я.

— После того как Маргарита… пропала, я долго не мог прийти в себя, — начал отец. — В душе была пустота…

— Мальчики, идите погулять, — с теплой улыбкой произнесла Людмила Федоровна. Парни переглянулись, кивнули и направились по аллее. Я же взглянул на отца, ожидая продолжения.

— И чтобы забить эту пустоту, я отправился в тот монастырь, где служит Петр Алексеев. Тот самый, которого я когда-то отправил на каторгу. Хотя, признаться, никогда не был особо верующим человеком, — продолжил Филипп Петрович. — Но отчего-то решил поговорить именно с ним.

— Неожиданно, — удивился я.

— Он предложил мне обратиться со своим вопросом к Искупителю. Тот услышит меня и даст правильный ответ. Мне тогда показалось, что этот совет лишний. Но в тот же вечер я его задал. И ночью мне приснился сон, как я еду в этот приют и беру на воспитание двух детишек, которые заполнят пустоту в моей душе. И утром я решил: раз уж я не смог уделять достаточно времени тебе и… — на лицо отца набежала тень, но он все же продолжил, — может быть им я дам то, что не получили мои родные дети.

Я только кивнул и перевёл взгляд на Людмилу Фёдоровну. Она улыбалась тепло, чуть смущённо.

— Филипп Петрович обсуждал это со мной, — сказала она. — Мы… некоторое время общались по-приятельски.

— Когда? — удивленно поднял брови я. — Отец же…

— Есть такая вещь, как мобильный телефон, — перебила меня Яблокова. — С помощью него можно позвонить или написать сообщение. Очень удобная штука. Кстати, именно я и подсказала взять Леньку и Ваньку.

Я кивнул. И впервые не почувствовал ревности или недосказанности. Наоборот, в груди расцвела гордость.

Взглянул на сидевших на лавке детей, которые смеялись, обсуждая что-то между собой. На их лицах было то, что редко встретишь у взрослых: искреннее, неподдельное счастье. Я смотрел на них и думал, что, возможно, в этот раз у отца все получится как надо. А еще, что старший Чехов, наконец, перестал прятаться за делами. И начал просто жить.

Филипп Петрович между тем заметил стоявшего в паре шагах от меня Гришаню.

— А это кто? — спросил он, кивнув в сторону парня.

— Мой новый водитель на замену Фоме, — ответил я. — Хочет, как положено, присягнуть семье.

Я ожидал строгого взгляда, холодного замечания. Но Филипп Петрович осмотрел парня без осуждения, а с внимательным любопытством.

— Молодой человек, — сказал он, обращаясь к парню, — надеюсь, вы понимаете, что честь семьи — не просто слова?

— Понимаю, Филипп Петрович, — с легким поклоном ответил Гришаня.

— Этот мальчик давно возит Павла, — вклинилась в разговор Яблокова. — И часто помогает ему в делах. Я понимаю, что Фомушку заменить будет трудно, но Григорий отличная кандидатура. Он искренний, ответственный.

Она взглянула на старшего Чехова. Тот ненадолго замялся, а затем произнес:

— Если вы ручаетесь за него, Людмила Федоровна.

— Ручаюсь, — с готовностью подтвердила женщина.

— Тогда я поддержу кандидатуру перед Софьей Яковлевной, — ответил отец. — А теперь, если вы нас извините, у нас важное дело — выбирать собак для охраны дома.

Я рассмеялся:

— Надеюсь, вечером ты привезешь Людмилу Федоровну домой?

— Можете не сомневаться, юноша, — строго ответила женщина, но щеки ее покрылись румянцем.

Я поклонился и пошёл обратно к воротам. Гришаня шагал рядом, глядя на меня с непониманием.

— Простите за то, что лезу не в свое дело, но вас странная семья, мастер Чехов, — сказал он. — Людмила Федоровна прекрасно знала, что я бывший анархист. Да и ваш отец в курсе, но все равно…

— Все так, — ответил я, — У нас странная семья. Думаю, что тебе у нас понравится.

Уже у выхода из парка я остановился. Обернулся, глядя на отца и Яблокову, уходящих вдоль аллеи. Людмила Фёдоровна медленно брела рядом с отцом. Они о чём-то говорили, и я заметил, что между ними было взаимопонимание, которое сильнее любых клятв.