Глава 42 · Деревня средь шумных лесов

Телефон в кармане ожил и разразился короткой трелью. Я машинально вынул его, взглянул на экран и сразу почувствовал, как в груди будто прошёл холодный ток. На дисплее светилось имя Фомы. Волосы на затылке приподнялись. И отчего-то показалось, что день уже не будет таким, как прежде.

— У аппарата, — произнёс я, прижимая трубку к уху.

— Вашество… беда, — выдохнул Питерский.

Я замер. В его голосе впервые прозвучало то, чего я никогда прежде не слышал. Не тревога, не растерянность, а настоящая боль. Живая, неподдельная. Такая, что начинает шевелиться внутри неприятным, холодным комом.

— Что случилось? Куда подъехать? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я у вашего дома, — ответил он после короткой паузы. — Евсеев сказал, что все отбыли… но мне надо…

Шаман запнулся. Несколько секунд слышалось только тяжёлое дыхание, будто каждое слово даётся ему с усилием.

— Скоро буду, — пообещал я, чувствуя, как холод в груди становится ощутимее. — Ты хоть скажи, что случилось?

Фома не сразу ответил. Только выдохнул в трубку, а потом глухо произнёс:

— Это надо в глаза говорить. Жду у вашего офиса, вашество.

Питерский завершил вызов. Я ещё несколько мгновений держал телефон у уха, слушая пустоту, а потом убрал его в карман и выдохнул, словно пытаясь выгнать из себя растущую тревогу.

— Домой? — коротко спросил Гришаня, не отрывая взгляда от дороги.

— Как можно быстрее, — ответил я и ослабил галстук, который будто начал душить. Воздух в салоне словно стал гуще, и я вдруг почувствовал, что сердце бьётся слишком громко. В груди нарастало ощущение, будто впереди ждёт не просто разговор, а нечто, что изменит весь день.

Двор был тих, только листья на клумбах шевелились от ветра. Фома стоял у ворот и мерил дорожку шагами. В нём чувствовалось беспокойство, которое явно не находило выхода.

Он заметил машину, развернулся и сразу решительно зашагал навстречу. Быстро, будто слова давно жгли язык и не терпели промедления.

— Звонила Зинаида, — сказал он, едва я открыл дверь. Голос был хриплым и усталым. — Мать Иришки.

Я молча кивнул, и он продолжил:

— Говорит, что Иришку ранили. Что уже несколько дней она в горячке. Сначала никто не замечал, что она занемогла. А потом… — Питерский помолчал, сжал пальцы в кулак. — Потом поняли, что всё плохо.

Внутри всё стянулось узлом.

— Зинаида умоляла, чтобы я приехал, — продолжил Фома, глядя мимо меня, будто боялся встретиться глазами. — Сказала, что Иришка хочет попрощаться. Что чувствует: недолго ей осталось.

Он отвёл взгляд, и голос стал ниже, почти шепотом:

— Я хотел лекарей привезти, лучших, самых дорогих… Уже думал, кого звать, кому заплатить. А Зинаида говорит: «Не трать, Фомушка. Тут лекари не помогут».

Он осел на последних словах, будто их тяжесть выдавила из него воздух.

— Сказала, — тихо добавил он, — что это непростая хворь. А та, за которую синодники мою Иришку сожгут.

Я посмотрел на него. Взгляд Фомы был мутный, потерянный. В нём не осталось ни привычной иронии, ни твёрдости. Только боль и страх за девушку, которая ему дорога. Подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Он не отстранился. Двор снова затих, и даже ветер словно замер. И отчего-то мне показалось, что времени у нас почти не осталось.

Фома стоял рядом, всё ещё не приходя в себя. Я вынул телефон и набрал номер Нечаевой. Она ответила почти сразу.

— Арина Родионовна, где сейчас ваш отец? — спросил я без вступлений.

— Рядом со мной, — растерянно ответила она, а затем в ее голосе проступила тревога. — А что случилось?

— Ему нужно срочно выехать, — ответил я. — В одну деревню, недалеко от тракта. Там Иришка. И похоже, она серьезно ранена.

— Что с ней? — тут же уточнила Арина.

— Не знаю. Но ситуация не обычная. Потому что родня говорит, что синодники бессильны.

Я сделал короткую паузу и добавил уже тише:

— Пусть возьмёт всё, что может понадобиться для тяжёлого случая. И никому не говорит, куда направляется.

Арина на секунду замолчала, и я услышал, как она сдержанно выдохнула.

— Поняла вас, Павел Филиппович. Передам ему всё слово в слово.

— Спасибо. Адрес я отправлю сообщением, — сказал я и завершил вызов.

Некоторое время мы молчали. Тишина во дворе стала вязкой. Потом Гришаня, который вышел из салона и наверняка слышал наш разговор, спросил:

— Куда держим путь, ваша светлость? Что за деревенька?

Фома ответил устало, почти без эмоций, словно каждое слово давалось через усилие:

— Лесная, возле старого тракта. Там Иришка гостит у родни покойного отца.

Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг нахмурился и фыркнул. Нос дрогнул, губы скривились.

— Псиною тянет, — буркнул он, недовольно косясь на Гришаню.

Тот мрачно усмехнулся, не отводя взгляда от шамана, и коротко поправил:

— Волком.

Он замолчал, повёл плечом и добавил уже почти себе под нос:

— Про Лесную недобрая слава ходит меж простого люда. Будто зверьё там водится дикое, и охотники ещё злее. Люди пропадают… Говорят, туда и зверь, и человек заходить боятся.

Я посмотрел на Фому, а тот сжал кулаки, но молчал. Гришаня вернулся к машине, сел за руль и вновь завёл двигатель. Мы с Фомой забрались в машину и та медленно тронулась, выезжая со двора.

Гришаня гнал машину так, словно его черти несли. Дорога за окнами мелькала однообразной лентой, а в салоне стояла тишина, от которой начинали звенеть мысли. Я повернулся к Фоме, который сидел, глядя в сторону, и спросил:

— Что ты знаешь об этой деревне? О месте, куда уехала Иришка? И о батюшке ее, если помнишь.

Фома немного помедлил, потом поёрзал на сиденье, будто решая, стоит ли говорить:

— Зинаида не особо любила рассказывать о нём, — признался он наконец. — Но если речь заходила, всегда отзывалась тепло. Без жалобы, без обиды. Просто… с добротой. Говорила, что человек он был правильный, тихий. Уехал ради неё из родной деревни, когда поженились. Говорил, что хватит ему леса и охоты, что пора жить по-человечески.

Он сделал паузу, посмотрел в окно, потом добавил:

— Только каждый год, с конца лета и до середины осени, он всё равно ездил туда. К себе. Говорил — «надо помочь родне». Заготовка мяса у них там, по их обычаю, на весь год идёт. Работы, мол, много, без него не управятся.

— И она его отпускала? — уточнил я.

Фома усмехнулся, без радости:

— Куда деваться. Сначала ссорились, а потом махнула рукой. Говорила, что он после этих поездок всегда возвращался другой. Уставший, опустошённый, как выжатый. Мог сидеть часами молча, на охоту не ходил, к дочери не приближался, только в потолок смотрел. А через пару недель будто оттаивал — и опять становился прежним.

Он помолчал, потом тяжело выдохнул и добавил:

— Зинаида просила его бросить это. Говорила: «Ну зачем тебе, милой, эти командировки? Родни твоей полдеревни, разберутся и без тебя.» А он ей только одно отвечал — что это его долг. Не работа, не привычка, а именно долг.

Фома провёл рукой по лицу и продолжил уже тише, глядя в пол:

— Иришка мне как-то говорила, что отец сказал ей напоследок: «Когда меня не станет, тебе придется моим путем пойти. У каждого в роду своя обязанность, а у нас — вот такая.»

Он посмотрел на меня, взгляд тревожный, почти виноватый:

— Тогда я не придал значения. Думал, философия деревенская. А теперь, ваше благородие, думаю, что не про охоту он говорил. Не про мясо и закрутки это было.

Мы замолчали. Гришаня чуть замедлил ход, ловя глазами дорогу впереди. За стеклом начинался лес, густой, влажный, с тяжёлым запахом хвои.

Я чувствовал, как холод медленно поднимается изнутри. Слово «долг» вдруг обрело совсем другой смысл.

Мы ехали уже больше часа, когда мне пришло в голову, что стоило бы позвонить Морозову. Александр обычно знал всё о пригородах, да и про деревню эту, возможно, мог рассказать больше, чем любой справочник.

Я достал телефон, взглянул на экран. Сеть мелькнула и тут же пропала. Попробовал ещё раз. Пусто. Ни полоски. Только серый значок и глухое «поиск сигнала».

— Вот тебе раз, — пробормотал я, — не может же быть, чтобы и тут связь не брала.

Гришаня покосился на меня через зеркало заднего вида, хмыкнул, возвращая взгляд на дорогу.

— Может. Здесь часто не берёт. Места гиблые.

— Гиблые? — переспросил я, не сразу уловив в его голосе то ли усмешку, то ли предупреждение.

— Ага, — кивнул он. — Тут, говорят, техника чудит. И компасы, и навигаторы, и телефоны. Сколько себя помню, у всех в этих краях одна беда: будто сама земля глушит сигналы. Если заглохнем, то вам, ваше сиятельство, придется звать своих миньонов, чтобы толкали до самой деревни.

Я убрал телефон обратно в карман, чувствуя, как неприятно тянет под ложечкой.

— Значит, придётся ехать вслепую, — сказал я. — Жаль, нужно было позвонить Морозову до выезда..

— Зачем ему-то? — спросил Фома, не поднимая головы.

— Хотел выяснить, что он знает про эту деревню, — ответил я. — Мало ли, вдруг был тут по службе.

Фома тихо усмехнулся, но без веселья.

— И я не додумался. Морозов везде был и много чего знает.

Он поднял глаза и добавил уже спокойнее:

— Иришка ведь мне тоже не с мобильного звонила. Всегда с домашнего. Стационарный у них там стоит старый, с крутящимся диском. Говорила, что так надёжнее. Провод даже зверь не тронет.

— Какой ещё зверь? — спросил Гришаня, скосив взгляд в зеркало.

— А кто ж его знает, — вздохнул Фома. — Она шутила, что ходит у них там всякое. Но я думал, что бабьи сказки. А теперь вот… не до смеха.

Он отвернулся к окну. За стеклом темнел лес, густой, будто сдвинувшийся к самой обочине. Тишина становилась вязкой.

Водитель убавил скорость, вглядываясь в дорогу впереди, и тихо буркнул:

— В таких местах всегда что-то есть. Просто не все хотят это видеть.

Я молча кивнул. Телефон снова коротко мигнул на экране, будто вспоминая о своём существовании, и опять погас. И почему-то это показалось мне дурным знаком.

* * *

К деревне мы выбрались нескоро. Дорога петляла между деревьев, ныряла в овраги, то и дело терялась в песке. Местами приходилось останавливаться и выталкивать машину, потому как колёса вязли в рыхлом песчаном просыпе. Песок тянул, словно не хотел отпускать.

Воздух стал тяжелее, глуше. Лес расступился неохотно, и вдруг между деревьями начали проступать первые домики. Низкие, серые, с забитыми ставнями. На то, что эти дома жилые, намекал только дым, который тонкими струйками поднимался над трубами, будто и он опасался подниматься слишком высоко.

Жители появились почти сразу. Кто-то выглянул из-за забора, кто-то замер у колодца с ведром в руках, с подозрением косясь на машину. И я отметил, что лица у местных были хмурые, настороженные. Мужики в поношенных ватниках, женщины в тёмных платках. Никто не улыбался.

Когда машина приблизилась, разговоры стихли. Дети, игравшие у дороги, сразу бросились к домам, и кто-то из старших, не сводя с нас глаз, торопливо загнал их во двор. Несколько мужчин переглянулись, и один из них, широкоплечий, с бородой — взял со стены вилы. Остальные последовали его примеру.

Я видел, как их пальцы сжимают деревянные рукояти, и понимал: в этих местах не очень-то жалуют чужаков. Особенно тех, кто приезжает на машине.

— Правь к дому старосты, — сказал я спокойно не оборачиваясь.

— Где искать? — коротко спросил Гришаня.

— В центре деревни, у храма. По другому не бывает.

Он кивнул и осторожно повёл машину вперёд. Дорога сузилась, петляя между домами, и вскоре впереди показалась маленькая часовня с выцветшей фигурой ангела на покосившейся крыше. Краска облупилась, но подслеповатые окна всё ещё блестели в свете солнца.

Рядом с часовней стоял дом. Крепкий, добротный, с высоким забором, из-за которого доносился лай. Псы рычали глухо и низко, цепи звенели так, будто животные вот-вот порвут их и сорвуться к нам.

Гришаня заглушил двигатель, и сразу стало тихо. Даже ветер замер, будто прислушиваясь. Я посмотрел на Фому: тот побледнел, но держался.

— Ну вот, — сказал я негромко. — Похоже, приехали.

Из-за забора снова зарычали псы, и где-то внутри двора хлопнула калитка.

Мне вдруг показалось, что весь этот путь, с песком, соснами и вязкой дорогой, был чем-то вроде проверки. И теперь нас, наконец, ждали. Но не факт, что с добрыми намерениями.

Ворота скрипнули, и из-за них появилась женщина. На миг она прикрыла глаза от солнечного света, а потом, узнав Фому, сорвалась с места.

— Фомушка! — выкрикнула она и бросилась к машине.

Фома открыл дверь, шагнул навстречу, за один шаг поравнявшись с ней. Женщина вцепилась в него обеими руками, словно боялась, что он исчезнет.

Зинаида выглядела так, будто за несколько дней постарела на десяток лет. Лицо осунулось, под глазами легли тёмные круги, волосы выбились из косы, платье измятое и запылённое. Вся она была как человек, который давно не спал и живёт на одном дыхании.

— Фомушка… — она прижалась к нему и заплакала. — Хорошо, милый, что приехал… Доченька моя… едва держится. Сутки, может, продержится, а потом уж и не знаю…

Фома обнял её за плечи, гладил по спине, бормотал что-то успокаивающее, но она не слушала.

— Я всё думала, не успеешь, — продолжала Зинаида, захлёбываясь словами. — Она всё тебя звала. Всё спрашивала, приедешь ли… Хоть попрощаться успел, Фомушка…

Она хотела добавить что-то ещё, наклонилась ближе к его уху, но договорить не успела.

Из ворот вышел высокий, плечистый мужична, с седой бородой и взглядом, в котором не было ни гостеприимства, ни радости. На нём был старый, но чистый кафтан, перехваченный поясом, и тяжёлые сапоги.

— Гости, значит, приехали, — произнёс он негромко, но в голосе прозвучал железный оттенок. — Ну, раз прибыли, то заходите. В воротах разговоров не ведут.

Это не было предложением, а прозвучало как приказ. Или, точнее, как ультиматум.

Я посмотрел на Фому. Тот кивнул, помог Зинаиде остаться на ногах, и мы пошли к воротам.

— Гришаня, — сказал я тихо, — держись ближе.

Он коротко кивнул, глядя на старосту с тем самым настороженным выражением, которое бывает у зверя перед боем.

— Сдаётся мне, ваша светлость, — пробормотал он, не повышая голоса, — вилами нас тут потчевать будут. Меня так точно. Шкурой чую.

Я не ответил. Псы за забором снова зарычали, цепи звякнули о железо, и воздух стал вязким, как перед грозой.

Мы шагнули во двор, где пахло дымом, влажной землёй и горячей смолой.

Староста шёл впереди не оборачиваясь. Мы с Фомой и Гришей шагали следом, чувствуя, как половицы под ногами жалобно скрипят. Внутри дома пахло дымом, звериной шкурой и старым железом. Свет проникал сквозь узкие окна тускло, как будто и сам боялся лишний раз заглядывать сюда.

Староста остановился у стола, обернулся и, прищурившись, недобро спросил:

— А кто вас звал, господа? У нас не принято без приглашения приходить.

Голос звучал ровно, но в нём сквозило недоверие. Он смотрел на нас так, будто прикидывал кто мы такие и зачем явились.

Зинаида, до этого стоявшая чуть позади, вдруг вскинулась. В глазах блеснуло что-то горячее, и она шагнула вперёд, не давая Фоме ответить.

— Я позвала! — сказала она твёрдо, почти выкрикнула. — Потому что Фома — это жених моей Иришки, и мне он почти зять. А Павел Филиппович для нашей семьи — благодетель. И они для меня больше семья, чем ты, Мирон.

Она говорила быстро, с надрывом, будто боялась, что её не дадут высказаться.

— Она хочет повидаться с любимым, — продолжала она, дрожа всем телом. — Перед тем как предстать перед Искупителем. И никто не смеет этому мешать!

В комнате стало тихо. Только где-то за стеной коротко залаяла собака и сразу стихла.

Староста медленно провёл ладонью по лицу, будто утирая усталость, и поморщился. Губы дрогнули в кривой усмешке, но глаза остались холодными.

— Ну что ж, — произнёс он наконец. — Коли так, пусть будет по-вашему.

Он махнул рукой. Сделал это устало, без раздражения, но и без доброты.

— Простите, — сказал староста, глядя на Фому, — это я не уберёг её.

Старик опустился на скамью и говорил уже без прежней суровости, глухо, с тяжёлым вздохом:

— Иришка ведь дочка моего брата. Мне не надо было её сюда пускать. Стоило просто отпустить и забыть.

Он замолчал, провёл рукой по седой бороде и тихо добавил:

— Но я, старый дурак, надеялся, что она вернётся на родину. Что выйдет замуж за кого-нибудь из наших парней. Чтобы рядом была своя кровь, свой дом. Чтобы детей нарожала и было кому Империю от зверья проклятого защищать.

Староста тяжело поднялся, подошёл к окну и на миг задержался, глядя в серый свет улицы. Потом обернулся к нам и произнёс тихо, почти примирительно:

— Только видно, судьба у неё другая. И уж теперь, думаю, не поправить.

Я стоял молча, чувствуя, как тревога, тянущаяся с дороги, вновь поднялась в груди теперь уже тяжёлым осадком.

— Где она? — глухо спросил Питерский, а потом тряхнул головой, и его глаза полыхнули потусторонним светом. — Сам найду…