Глава 44 · Дом, милый дом

Гришаня не щадил авто, стараясь как можно быстрее вывезти нас из негостеприимного поселка, и машина на полной скорости неслась по разбитой дороге, то и дело подпрыгивая на ухабах. Солнце уже почти зашло за горизонт, и на окрестности опускались сумерки. Сидевшая рядом Арина, всё ещё молчала. Её лицо в отсветах фар казалось бледным, почти не живым. Только ее глаза горели каким-то странным темным огнем.

Я заметил, как рука Гришани на руле едва заметно подрагивала, намекая на то, что парень нервничал.

— Словно с цепи сорвались, — пробормотал водитель. — Никогда не видел, чтобы деревенские так сходили с ума.

— Они верят в старые легенды и каких-то существ, что живут в лесу, — начал было я.

— Это не легенды, — глухим голосом внезапно произнесла Нечаева. — И вы сами прекрасно это знаете, Павел Филиппович. Тот мир, что вы называете сказочным есть, и перевертыши существуют. Ваш водитель — прямое тому подтверждение.

Я заметил, как усмехнулся сидевший за рулем Гришаня.

— Просто я думал, что это единичные случаи, вроде Фомы, — начал было я, и Нечаева кивнула:

— В больших городах да. Но за пределами городской суеты все еще существуют старые правила. И живут существа, которые не очень-то любят людей. И если их будет много, людям не поздоровится.

На секунду она прикрыла глаза и, не глядя, дотронулась до моей руки ледяными пальцами. Словно в подтверждение ее слов, где-то в чаще послышался протяжный, полный злобы вой, который тут же подхватили десятки других. И от этого звука Гришаня что-то едва слышно прошептал и осенил себя знаком Искупителя. В салоне повисло тяжелое молчание. Лес редел, а впереди в темноте уже мерцал тёплый, жёлтый свет фонарей. Гришаня вдавил педаль газа, и мы выехали на старую просёлочную трассу, и водитель, который до этого напряженно вел машину, облегчённо выдохнул.

— Вон пост дорожной жандармерии, — сказал он. — Дальше пойдёт шоссе. А там уже и до дома рукой подать.

Вскоре за холмом мелькнули первые огни Петрограда, и я невольно выдохнул. Словно мы были на волосок от чего-то страшного, и только чудом смогли вырваться. Узел тревоги, который холодным коком ворочался все это время в груди, начал ослабляться. И только тогда я понял, насколько был выжат.

Тьма уже опустилась на землю окончательно, и город встречал нас знакомыми мягкими янтарными отблесками фонарей и вывесок. После диких лесов этот свет казался почти чудом.

Гришаня сбросил скорость, и мотор заурчал тише. С каждым километром вид столицы становился чётче: серые доходные дома, первые трамвайные линии, горящие фонари, переливающиеся разными цветами вывески, редкие прохожие, которые торопились по своим делам. Из лавки на углу пахло горячим хлебом и корицей. И от этого аромата внутри что-то перевернулось.

— Наконец-то дом, — произнёс я негромко, хотя в груди всё ещё звенели отзвуки эха того полного злобы воя, который мы слышали в лесу.

Арина неподвижно сидела и смотрела в окно. Глаза её потемнели, но в них больше не было той хищной тревоги. Лишь усталость. Она выглядела измождённой, будто последние часы выжгли из неё почти все силы, поставив на грань выгорания. И теперь, эта энергия, пусть и медленно, но восстанавливалась.

— После таких мест город кажется почти добрым, — внезапно пробормотала она, рассматривая дома.

Я кивнул. Петроград действительно умел прятать свою жестокость с уличными бандами и преступностью за уютной пеленой из огней витрин и светом фонарей вечерних улиц.

Мы проехали по набережной. Вода в канале отражала огни, и от этого, казалось, будто город горит изнутри. Мокрые булыжники блестели в свете фонарей. Где-то в отдалении послышался звонок трамвая, и этот звук, обычный, мирный, разрезал вечер, возвращая к реальности.

— Куда теперь, Павел Филиппович? — уточнил Гришаня, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Ко мне, — коротко ответил я.

Водитель кивнул. Его лицо, усталое, пыльное, на миг осветилось лёгким облегчением.

— Честно, я уж думал, не выберемся из той деревни, — произнес он.

— Я тоже, — признался я. — Я тоже. Если бы не помощь Арины Родионовны…

Я взглянул на сидевшую рядом девушку. На секунду показалось, что в её зрачках мелькнул отблеск того же огня, который я видел, когда Нечаева стояла перед вооруженной вилами и топорами деревенской толпой.

— Папенька гнал машину как сумасшедший. Думается мне, что он знает правду о тех местах, — задумчиво проговорила моя невеста. — Он не особенно удивился, увидев людей с оружием.

— Главное, что помог, — буркнул Гришаня.

— Он сильный целитель, — кивнула Арина Родионовна. — Но даже я не ожидала, что он сможет сотворить такого громадного помощника.

— Иришка очень плоха, — вздохнул я и потер переносицу. — Я беспокоюсь, как бы не случилось самого худшего. Фома этого не переживет.

— Переживет, — ответила девушка и прильнула к моему плечу. — У него еще есть в запасе жизни. Но будет ли эта жизнь ему в радость. А потому, очень надеюсь, что папенька справится. И сможет удержать ее на этом свете.

Машина свернула с набережной на уже знакомую улочку. И вскоре мы остановились у моего дома. Авто въехало в арку, затормозило у крыльца.

Я вышел из машины, вдохнул воздух. Тяжёлый, влажный, но родной. Из открытого на втором этаже окна доносилась музыка. Видимо, Яблокова слушала проигрыватель. Или смотрела телевизор.

Я повернулся к Арине, протянул ей руку, помогая выйти, и девушка покинула салон, закрыв за собой дверь.

Во двор въехала вторая машина, которая остановилась рядом с нашей. Задняя дверь открылась, и из салона, держа Иришку на руках, вышел Фома. Девушка все еще была без сознания, хотя я заметил остаточный след светлой магии. Словно Нечаев успел поработать над девушкой, пока мы уносили ноги из той забытой Искупителем деревни. Губы Питерского что-то беззвучно шептали, будто молитву, а глаза полыхали таким упрямым, чистым светом, каким горят только те, кто не смирился с судьбой. Он направился к дому, где на пороге его уже встречали встревоженные Козырев и Ярослав.

— Что случилось, мастер? — обеспокоенно уточнил бывший культист.

Я только пожал плечами:

— Скоро узнаем.

Вынул из кармана телефон, нашел в списке контактов номер Лаврентия Лавовича. Нажал кнопку вызова. Лекарь взял трубку почти сразу:

— Слушаю, Павел Филиппович.

— У меня дома вас ждет пациент. Кажется, по вашему профилю, — устало сказал я. — Приезжайте как можно быстрее.

— Скоро буду, — тут же отозвался лекарь и завершил вызов. Я же убрал телефон в карман и просто стоял, глядя, как призраки открыли дверь дома, и Фома вносит Иришку внутрь. Нечаев вошел следом, ведя под руку растрепанную Зинаиду. А через мгновение в приемной послышался взволнованный голос Людмилы Федоровны.

Я взглянул на Арину Родионовну, и вместе мы отправились к дому. Поднялись по ступеням крыльца и вошли в приемную.

— Что у вас там произошло? — послышался голос Яблоковой. Женщина стояла у лестницы, глядя, как Фома и Нечаев поднимаются на второй этаж.

Она побледнела при виде лекаря и лицо ее посуровело. Но к моему облегчению она не сказали ничего, а лишь резко махнула рукой — мол, проходите.

Я прошел в комнату, сел на диван, откинулся на спинку. Подниматься наверх я не стал. Не хотел мешать Нечаеву работать. А помочь ему я не мог, потому что способностей к исцелению у меня не было.

— Пока я знаю не больше вашего, — устало произнес я и почувствовал, как на втором этаже активируются тотемы. Невольно поежился от всплеска силы, которую высвободил Нечаев.

Взглянул на сидевшую рядом невесту. Казалось, она уже пришла в себя. В глазах снова появился живой блеск, а с лица сошла мертвенная бледность. Арина Родионовна кивнула и взяла меня за руку. Она сжала мои пальцы чуть крепче, чем следовало, и произнесла так тихо, чтобы слышал только я:

— Вы все еще сильно напряжены, Павел Филиппович.

— Таких эмоций я не испытывал даже во время бунта в том острожном дворе, — признал я.

Девушка не ответила, лишь опустила взгляд. В глазах Нечаевой отражался тусклый свет лампы, и мне вдруг показалось, будто этот свет дрожит оттого, что ей самой все еще страшно.

Людмила Фёдоровна, скрестив руки на груди, наблюдала за нами. В её взгляде читалось и беспокойство.

— Пойду посмотрю, как они устроились, — ответила она после паузы. — А заодно поставлю чаю для Фомушки и Зинаиды. Ну и Лаврентия Лавовича. Он ведь приедет?

— Приедет, — заверил я женщину. — Причем обещал прибыть как можно быстрее.

Яблокова тяжело вздохнула и направилась на второй этаж с видом воительницы, которой предстоял тяжелый бой.

— Пожалуй, нам тоже не помешало бы согреться чаем, — произнесла Арина Родионовна и встала с дивана. Подошла к чайнику, нажала кнопку. Открыла заварник, достала с полки мешочек со сбором и щедро насыпала смеси в емкость.

— Расскажете все, что знаете про эту деревню? — попросил я.

— Расскажу, — ответила Нечаева, заливая в заварник кипяток. — Только предупреждаю сразу: история будет долгой.

— Этой ночью вряд ли получится заснуть, — ответил я.

Девушка взяла с полки две чашки, поставила их на поднос и вернулась к столу.

— Спасибо, — поблагодарил я Нечаеву, когда она подошла к дивану. Взял заварник и разлил по чашкам настой. От горячего пара по комнате поплыл густой аромат. Терпкий, с нотами смородинового листа сушёных трав и полевых цветов: тёплая горечь зверобоя, сладковатая пряность липы, хвойная свежесть можжевельника и тонкий, дымный след еще чего-то. Протянул одну из чашек девушке. Та с благодарностью приняла ее и обхватила ладонями. Я заметил, как Арина Родионовна прикрыла глаза, вдыхая аромат. Её дыхание стало глубже, лицо смягчилось. Она отпила глоток и впервые за всё это время тихо улыбнулась, устало, но искренне.

За дверью послышались шаги. На секунду я подумал, что люди из той деревни прибыли по наши души и уже почти на автомате щелкнул пальцами, чтобы призвать тотемы и приготовиться к бою. Но в следующую секунду вспомнил, что призраки не пропустили бы через арку никого из чужаков. И дали нам знак. А потом заметил Бусю, который аккуратно прокрался в мой кабинет, чтобы поселить там украденный из деревни цветок.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Лаврентий Лавович. Он замер у входа, снял очки, протёр стекла платком, потом взглянул на меня.

— Ну? — живо уточнил он. — Где больной?

— Наверху, — ответил я. — С ней уже работает мастер Нечаев, но думаю, ваш опыт может быть очень полезен.

Лекарь смущенно улыбнулся и поправил очки:

— Скажете тоже, опыт, Павел Филиппович, — произнес он. — Мастер Нечаев куда опытнее в лекарском ремесле.

— Возможно, не в нашем случае, — покачал головой я. — Идите, Фома вам все расскажет.

Лаврентий Лавович кивнул и поспешно направился к лестнице, оставив нас одних. Я же сделал глоток отвара и довольно прикрыл глаза, ощущая, как по телу прокатилась волна тепла и какой-то эйфории. Взглянул на девушку, но та только смущенно улыбнулась и повела плечами:

— Вам это было нужно, Павел Филиппович, — тихо сказала она.

— Спасибо, — ответил я и сделал еще один глоток.

Некоторое время, мы сидели молча. А затем Арина Родионовна повернулась ко мне и уточнила:

— Кажется, вы хотели узнать историю?

— Очень, — признался я.

— Тогда слушайте, — произнесла девушка и начала рассказ.

* * *

Арина Родионовна не обманула. История и правда вышла долгой. Часы на стене показывали почти пять, но ночь всё никак не хотела уходить. Лампа на столике тускло светилась, отбрасывая на стены мягкие тени, и в этом слабом свете лицо сидевшей рядом Нечаевой казалось особенно бледным. Пока Арина Родионовна рассказывала историю, я еще несколько раз кипятил чайник, а Яблокова принесла нам бутербродов и со словами «Поешьте хоть что-нибудь», поставила перед нами тарелку. А затем Людмила Федоровна быстро удалилась, видимо желая оставить нас наедине.

Девушка закончила рассказ, когда небо за окном уже светало, показывая, что темнота скоро сменится рассветом.

— Ночи в Петрограде все еще короткие, — глядя в окно, заметила Нечаева.

Я хотел было ответить, что это скоро изменится, но не стал. Просто молча кивнул и сделал глоток отвара.

— Занимательная вышла история, — заметил я, глядя, как воздух за окном стал будто прозрачнее, легче. Темнота за кружевом занавесок, начинала светлеть, едва заметная полоска серого света тянулась вдоль крыш.

Петроград просыпался. Скоро люди пойдут на работу, послышатся крики первых мальчишек-газетчиков и зазывал, которые будут приглашать посетить кофейни с утренней выпечкой.

Арина повернулась к окну. На мгновение на её лице отразился тот же свет, что пробивался из-за горизонта:

— Занимательная, — согласилась она. — И очень невеселая.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент, на лестнице появился Лаврентий Лавович.

Он спускался медленно, осторожно, словно боялся нарушить тишину, установившуюся в доме после бессонной ночи. Лицо лекаря было уставшим, изможденным. На лбу прорезались глубокие морщины.

Лаврентий Лавович спустился в приемную, снял очки, протёр их краешком рукава и тихо произнёс:

— Всё будет хорошо. Девушке повезло. Очень. Все же она молода. Предположу, что она унаследовала от батюшки крепкое здоровье. Зинаида сказала, что его семья отличается… — он не договорил и потер лицо ладонями. —

Я облегченно вздохнул, почувствовав, как с плеч свалился камень.

— Она спит, — продолжил лекарь. — Дышит ровно. Состояние тяжёлое, но нам удалось ее стабилизировать. Девушка потеряла много крови, но эта зараза не успела пустить корни. Правда, пришлось несколько раз очищать кровь, потому что… болезнь, как выразился Родион Романович, оказалась слишком устойчивой к плетениям света. Вы вовремя забрали ее из забытых Искупителем мест. Еще немного, и…

Он не договорил, но я прекрасно понял, что могло бы случиться, если бы Иришку продолжал лечить деревенский староста и местный знахарь.

— Теперь ей нужен покой, — закончил Лаврентий Лавович.

— Спасибо, — дрогнувшим голосом произнес я. — Вы здорово помогли. Я перед вами в неоплатном долгу.

Лекарь только покачал головой:

— Долги здесь ни при чем, — устало ответил он. — Да и работал не только я. Большую часть сделал мастер Нечаев. А еще, когда-то я давал клятву перед Искупителем о том, что буду помогать всем, кто в том нуждается.

— Не всем удается придерживаться этого пути, — заметил я. — Иногда клятвы нарушаются.

Лаврентий Лавович только качнул головой:

— Не в моем случае, мастер Чехов, — строго сказал он и направился к выходу. Уже у двери мужчина остановился, взглянул на нас и произнес:

— Я заеду днем. Проверю состояние пациентки.

— Вам вызвать машину? — предложил я.

— Ваш водитель… пообещал меня отвезти. Если вы не возражаете.

— И вы решили довериться ему? — удивился я, помня о том, как лекарь боялся вождения Гришани.

— Раз он годится для вас, мастер Чехов, то и мне подойдет, — ответил Лаврентий.

— Спасибо, — ответил я. — И до встречи.

— До встречи, Павел Филиппович, — ответил лекарь и вышел из дома.

Я посмотрел на Арину. Девушка откинулась на спинку дивана, пальцы всё ещё держали мою руку. В её глазах больше не было пламени. Лишь усталость и мягкая грусть. На улице тихо шуршал дождь. Петроград засыпал. Я встал, подошёл к окну, всмотрелся в темноту. Протер стекло и не сдержался от усмешки, глядя, как рядом с домом о чем-то спорят Козырев и Ярослав. На мостовой отражались огни, редкие прохожие спешили под зонтами. Я молчал, наблюдая, как капли дождя медленно стекают по стеклу. Где-то наверху стонала во сне Иришка, Фома что-то бормотал ей в ответ.

За окном утро уже окончательно победило. Улицы наполнялись слабым утренним светом, и Петроград выглядел мирно, будто весь этот кошмар, что мы пережили ночью, был просто дурным сном.

Арина Родионовна встала, подошла к окну и взяла меня за руку. Свет лёг на её волосы мягким золотистым ореолом. И мы молча смотрели, как над Петроградом занимается новое утро.