Глава 7 · Выбор пути

Волков и Гордей проводили жандарма одинаково недружелюбными, тяжелыми взглядами. Они не сказали ему вслед ни слова. Но их молчание говорило громче любых фраз. И мне подумалось, что даже после легализации эти люди какое-то время не будут идти на сделки с государством.

Я же перевёл взгляд на Свиридову. В отличие от мужчин, она не терялась в мрачных мыслях. Пока жандарм ещё был в комнате, она сидела в кресле чуть в стороне, вежливо и почти отрешённо наблюдая за ситуацией. Но стоило ему выйти, как её глаза скользнули к Арине Родионовне.

Елена Анатольевна смотрела внимательно, с прищуром. Так оценивают новых игроков, чьих возможностей пока не знаешь. Она видела, как Арина разговаривала с Дубининым, как держалась, какие слова подбирала, и как ловко ей удалось манипулировать жандармом. И, судя по выражению ее лица, сделала какие-то свои выводы. Возможно, поняла, что Нечаева не просто милая девушка в красивом платье. Свиридова никогда не была глупой. Адвокатесса чувствовала людей. И отметил это про себя: Арину видят. И те, кто умеет думать, скоро начнут еще и понимать причины такого поведения ее собеседников, что может обернуться немалыми неприятностями. Это нужно было учитывать.

— Этот жандарм легко станет проблемой, — протянул Петров, не глядя на собеседников. А затем сплюнул через плечо и трижды постучал по деревянной столешнице, как делали, чтобы не спугнуть удачу.

— Потом с ним можно будет разобраться, — проговорил Волков, и в каждом слове звучала тяжесть. — Сейчас он голодный. И поэтому рвет из-под себя. Парню нужна постоянная должность. Мы сделаем все, чтобы он ее получил.

— Думаешь, что от этого Дубинин будет нам благодарен? — хмыкнул Плут, но Волков покачал головой:

— Нет. Этот нас за людей не считает. И его сложно за это винить. Молодым жандармам нас представляют сущими демонами, которые хотят повергнуть Империю в хаос, — Юрий криво улыбнулся. — А вот если он и сытый начнёт лютовать, то придётся укоротить этому волку ноги. Но сдается мне, мы сможем с ним договориться. Он не показался мне слишком глупым.

— Со старшим Чеховым в свое время вы не договорились, — подала голос Елена Анатольевна.

— Тогда времена были другие, — просто ответил Волков. — И князь был сильным противником, которого нельзя было игнорировать. А между собой мы всегда находили общий язык.

Мужчина взглянул на меня, а потом перевел взгляд на Гордея.

— Жаль, что у нас также не получится договориться, — бросил он, не скрывая усмешки.

Голос Плута был ледяным:

— Не надо лукавить, мастер Волков. Вам не жаль.

Анархист выделил слово мастер, и Юрий напрягся. Воздух в комнате будто стал плотнее.

— Ваша правда, Гордей Михайлович, — негромко, но уверенно ответил после паузы «кадет». — Мне на вас плевать с высокой колокольни. Без обид. Это просто факт.

Он скрестил руки на груди, подчеркивая, что не собирается спорить или доказывать что-то.

— Но в ближайшее время нам придётся поработать вместе, — продолжил он. — Хотите вы того или нет, но при встрече вам придётся подавать мне ладонь. Формальность, но такая, которую никто из нас не сможет обойти.

Плут медленно поднял голову, с прищуром посмотрел на Юрия. Усмешка на его лице была совсем не весёлой.

— Не обязательно, — фыркнул он, как бы между делом. — У меня с формальностями давно натянутые отношения. И я могу их игнорировать.

В комнате стало тише. Юрий не повысил голоса, и даже не думал читать нотаций. Он просто взглянул на Гордея так, что даже у меня внутри что-то кольнуло. И следующие слова легли как свинец:

— Я настаиваю.

Плут хотел было фыркнуть, чтобы поставить точку в этом споре. Он уже чуть повёл плечом, даже губы дёрнулись. Но взгляд Волкова поймал его, точно крюк в плоть.

Глаза у Волкова были спокойные. Но в его взгляде было что-то такое, от чего Гордей вдруг замер на едва уловимое мгновение. Но этого хватило, чтобы весы качнулись в сторону Волкова.

Юрий не блефовал, не навязывался и не угрожал. Просто был собой. И даже Плут, привыкший идти против строя, почуял в нём силу. Ту самую, которую не купишь и не отберёшь.

— Это ничего не значит, — бросил Гордей с издевкой.

— Это значит всё, — устало ответил Юрий и потер переносицу. — Уважение — это всё, что остаётся у человека, когда всё остальное отняли при острожном досмотре. Уж поверь, парень, я в этом знаю толк.

В комнате стало тише. И Плут открыл было рот, чтобы упомянуть, что уж он-то тоже толк в этом знает, но вовремя замолчал. Потому что понял: он был в остроге. А Волкову довелось побывать на каторге. Поэтому анархист отвёл взгляд, поняв, видимо, что продолжит спорить, то, попросту проиграет.

Волков повернулся ко мне. Лицо его заметно смягчилось. И на нем даже появилось что-то вроде улыбки.

— Что же, Павел Филиппович, — начал он, и голос звучал почтительно. — Вы смогли удивить старого дельца вроде меня. Поверьте, это мало кому удается.

Он чуть наклонил голову в знак уважения.

— Что до Дубинина… — продолжил Волков и бросил короткий взгляд на часы, — он дал нам отсрочку. И за это вам моя благодарность. Мы с ребятами успеем кое-что перевезти…

Мужчина метнул взгляд на Плута. Тот всё так же сидел с отстранённым видом, будто вовсе не слышал. Хотя мы оба знали: он слышал и запоминал.

— Время мы используем в своих интересах, — проговорил Волков уже тише. — И когда этот упырь начнёт нас опять прижимать… — он чуть скривился, словно откусил лимон, — то может обнаружиться, что рычагов давления у него станет в разы меньше.

Я молча кивнул.

— А нам особенно и не нужно напрягаться, — лениво отмахнулся Плут, откидываясь на спинку кресла. Вид у него был нарочито беззаботный, будто происходящее его не касалось вовсе. Он даже зевнул и потянулся, давая понять, что разговор его скорее утомляет, чем тревожит.

— А как же склад на Причальной? — буднично, с ленцой уточнил Волков и вскинул бровь.

Рука Гордея, лежавшая на подлокотнике, чуть напряглась. Лицо оставалось безмятежным, но в уголке глаза дрогнула мышца. Еле заметно, но для внимательного наблюдателя это было как удар в гонг. Он медленно повернулся к Юрию и сухо уточнил:

— Какой склад?

Волков посмотрел на него с видом добродушного старшего товарища, который знает, как ведут себя юнцы, впервые пойманные на лукавстве. И с притворным удивлением произнёс, растягивая слова:

— «Кошелёк-кошелёк, какой кошелёк?» — прогнусавил он, пародируя чей-то голос. — Это вы мастеру Чехову можете рассказывать сказки о том, что решили отойти от воровских дел. Но меня не обманешь.

Юрий говорил ровно. Но в этих словах не было и тени сомнения. Он знал. Не догадывался, а был уверен в сказанном. И Плут это понял.

— На Причальной? — сухо переспросила Елена Анатольевна. В её голосе не было ни удивления, ни негодования — только спокойствие, в котором слышался скрытый металл. Она медленно повернула голову и посмотрела на Плута долгим, пристальным взглядом.

Гордей, впрочем, не отшатнулся. Он повёл плечом, изобразив лёгкую скуку, и небрежно усмехнулся, будто обсуждали не его склад, а переменчивую Петроградскую погоду.

— Этот человек не понимает, о чём говорит, — отозвался анархист. — Слышал звон, да не знает, где он. На таких показаниях даже самый голодный жандарм дело бы не завёл.

Юрий Волков откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. Взглянул на собеседника с ленивым интересом, будто разглядывал не человека, а букашку под лупой.

— Этот человек, юноша, сидит с вами в одной комнате, — мрачно усмехнулся «кадет». — И если уж вы так настаиваете, я могу прямо назвать, что сложено у вас в восьми коробках у стены. Могу назвать номер вагона, в котором всё это приехало. И дату, и время. Даже сказать, в какую точку за границей эти ящики поедут через две недели.

Плут не пошевелился. Едва заметная складка легла между его бровями. Он набрал в грудь воздух, чтобы ответить, но Волков его опередил.

— После этого вам придётся либо признать, что я говорю правду, — спокойно, почти доброжелательно произнёс Юрий, — либо… назвать меня лжецом. И тогда, юноша, я очень захочу услышать доказательства. Или разговор меж нами пойдет другой.

Плут молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло тревожное напряжение, едва уловимое, как тень, прошедшая по воде. Волков сидел спокойно. Будто у него было все время, отмеренное Искупителем. Но именно в этом спокойствии и чувствовалась угроза.

Елена Анатольевна не сводила взгляда с Плута. Медленно, будто не желая спугнуть хрупкое равновесие, она подалась чуть вперёд. Её голос, когда она заговорила, прозвучал ровно:

— Есть вероятность, что вы не знаете, что находится в вашем складе.

— Такое случается, — добавил я.

Плут чуть приподнял брови, но промолчал. Вся его поза кричала о пренебрежении, но напряжение с плеч никуда не ушло.

— Ну и? — наконец проронил он. — Предположим, вы не врёте, мастер Волков. Что дальше?

Юрий слабо усмехнулся.

— А дальше вы начнёте понимать, мастер Гордей, что скоро всё будет иначе. Что времена, когда каждый вёл свою игру, прошли. Если анархисты хотят остаться на свободе, придётся учиться уважать тех, кто рядом. Не обязательно любить. Просто уважать. Иначе… вы знаете, как бывает.

Он не повысил голоса, не дал обещаний и не стал играть на страхах.

Боковым зрением я заметил, как Арина Родионовна, стоявшая в проёме, чуть сжала губы. Она чувствовала напряжение не хуже остальных — и держалась так же ровно.

— Ладно, — буркнул Плут и откинулся на спинку стула. — Пусть будет по-вашему. Пока.

Он сделал паузу и добавил:

— Но если вы меня подставите, мастер Волков…

— Тогда я не лучше тех, против кого сейчас сижу, — спокойно ответил Юрий. — Но я не подставлю. Ни вас ни Павла Филипповича. Мы либо выстоим вместе, либо пропадём поодиночке.

Плут посмотрел на него с прищуром. Потом перевёл взгляд на меня. И впервые за всё время коротко кивнул мне. Но этого было достаточно.

Арина Родионовна встала рядом со мной. Девушка просто положила ладонь мне на плечо, как будто это было естественно. Она оглядела всех присутствующих. Взгляд её был мягкий и внимательный, как будто Нечаева рассматривала не в лица, а в то, что за ними пряталось.

— Мы собрались здесь без свидетелей, — заговорила секретарь ровным, негромким голосом. — Без необходимости пускать друг другу пыль в глаза. У нас есть цель. Общий враг, которого нужно одолеть.

Она говорила неторопливо, делая паузы, позволяя каждому слову осесть в душе. Сказанное звучало как очевидные вещи. Такие, какие произносят на кухне под лампой, когда уже стемнело и пора спать, но разговаривать всё равно хочется.

— И, может быть, стоит оставить обиды позади. Хотя бы на время, — продолжила девушка. — Ведь каждый из вас наверняка устал от этой долгой войны. Я не особенно разбираюсь, чем отличаются ваши организации. Но мне кажется, что и те и другие просто хотят жить в мире. Без страха. Без потерь.

Голос её стал тягучим, какой бывает у человека, который говорит от сердца. Смысл сказанного, казалось, впитывался в воздух, просачивался в сознание, заполнял тишину, делал её светлее.

Я почувствовал, как по комнате разливается что-то невидимое, тонкое, почти неуловимое, но действующее. И от этого внутри стало теплее и спокойнее. Острые углы напряжения сгладились, будто кто-то прикрыл их мягкой тканью.

Я осторожно коснулся её ладони на своем плече. Тихо, без усилия, лишь слегка сжал, напоминая: хватит, не надо больше. То, что она делает, работает слишком хорошо. И если кто-то из присутствующих осознает, что это внушение, то эффект будет потерян.

Она поняла мой намек сразу. Её пальцы чуть дрогнули и девушка смущенно замолчала. Манипуляция медленно рассеялась, как лёгкий пар над чайником, когда убираешь его с огня.

Но, кажется, никто, кроме меня, не заметил. Ни Волков, ни Плут, ни Свиридова. Они сидели молча. Кто с насупленным видом, кто с задумчивостью, кто с лёгкой растерянностью. Как будто слова девушки открыли какую-то дверь, в которую каждый теперь должен был зайти сам.

И я подумал: может быть, именно с таких слов и начинается перемирие. Не с громких клятв и бумажных соглашений. А с простой, тихой просьбы отказаться от прошлого и попробовать жить иначе. Хотя бы ненадолго.

Волков откинулся на спинку стула. Он молча смотрел на свои пальцы. Потом заговорил, словно обращался сам к себе:

— Я слишком стар, чтобы снова играть в это.

Плут напрягся.

— Я устал, — добавил Юрий после короткой паузы. — Мне бы… тишины. Чтобы без этих выстрелов в спину, перешёптываний за дверью, без того, что каждый молодой щенок мечтает ухватить тебя за горло, потому что в его глазах ты просто старая собака, давно потерявшая нюх.

Он посмотрел на меня, чуть скосив глаза, и тихо усмехнулся:

— И ведь, может, Плут даже прав. Зубы уже не те. Щелкнуть могу, но только если подпустят близко. А сейчас близко никто не подходит, слишком научены. Да и я сам уже не рвусь. Спать люблю больше, чем раньше. Серьёзно. Сон стал таким редким подарком…

Он замолчал. Протянул руку, будто хотел дотронуться до чего-то невидимого на краю стола, но передумал.

— Мечтаю жить нормально, — продолжил он. — Не по законам улицы или Империи. По своим. Чтобы хоть раз дышать полной грудью, не шарахаясь от каждого шороха. Чтобы в дверь стучали не с ордером или ножом. Чтобы никто не спрашивал, зачем ты жив, и сколько за тобой долгов. Не ждал, когда оступишься.

Он поднял на меня глаза. Тихие, усталые, в которых всё ещё жива память обо всём, что он делал. И о том, чего уже не хотел повторить.

— Потому и сижу здесь, и даже руку помощи протянул, — кивнул в сторону Плута. — Не потому, что слаб или боюсь. Мне попросту не нужны конфликты. У меня позади долгая жизнь, в которой каждое утро начиналось с тревоги, а вечер заканчивался в напряжении.

Я понимал, что он говорил не только для меня. Быть может, и впрямь пытался показать Плуту, что ждет его через годы.

Юрий провёл ладонью по столу, будто что-то стирал. Или, наоборот, желал оставить след.

— Хочу жить, а не выживать, не пытаться все контролировать. А чтобы чай был с мятой, а соседи знали по имени, а не по прозвищу. Чтобы сын мог гордиться, а не шептать фамилию. Вы понимаете?

Я кивнул. Он говорил просто, но в каждом слове был смысл. Волков больше не тянулся к прошлому. Он его знал, носил на себе, как шрам, но не гордился. И не хотел повторять.

— Потому и сижу здесь, — сказал он тише. — И даже не огрызнулся на ворчание Плута. Потому и слушаю вас, Павел Филиппович. Верю — ещё можно успеть. Хотя бы для себя.

Он замолчал, и на мгновение в комнате стало особенно тихо.

— Я не хочу стать такой же старой собакой, как вы, мастер Волков — ответил вдруг Плут.

Он повернулся, и я заметил в его лице не привычную насмешку, а что-то другое — тень усталости, которую он всё это время прятал за ухмылками.

— Я вижу, как вы смотрите на меня. Думаете, что мы щенки. Молочные зубы, кровь играет, а мозгов ещё не появилось. Может, раньше так и было. Но я уже не тот.

Он встал и прошёлся по комнате, словно не мог усидеть на месте. Остановился у стола и поднял взгляд.

— Я не хочу в сорок с чем-то просыпаться в грязной квартире, с пистолетом под подушкой и думая, что каждая ночь как последняя. Не хочу выходить на дело, когда стемнеет, потому что днём слишком много глаз. Хочу жить… нормально. В доме с окнами в сад. Где меня знают по имени, а не по кличке. Где никто не боится встречного взгляда.

Он усмехнулся, но без удовольствия.

— Я не щенок, мастер Волков. И слишком хорошо знаю цену всему этому — и жизни, и земле, и деньгам, которые с кровью доставались. И скажу честно: не такой уж это лакомый кусок. Проблем больше, чем проку. Слишком много тех, кто считает, что ты им чем-то обязан.

Он выдохнул и добавил тише:

— Я хочу жить среди тех, кто меня не помнит. Чтобы однажды проснуться и знать — сегодня не приедтся никому врать. Ни себе, ни другим.

Повисла тишина. В ней было что-то настоящее. Без бравады, без показных жестов. Просто голос человека, который впервые сказал вслух то, о чём раньше думал только в темноте, лежа один в комнате, где тишина бывает особенно оглушающей. А еще я вдруг подумал, что не Арина Родионовна заставила их так думать. Просто под ее влиянием они сказали то, что давно зрело в их душах. И от этой мысли я едва заметно улыбнулся.