Глава 9 · Вечерние разговоры

Машина свернула на знакомую улицу. Мягко притормозив у бордюра остановилась у арки.

На скамейке у своей квартирки привычно сидел Евсеев. И мне показалось, он не двигался с этой лавки весь день. Поджав ноги, закутанный в старую куртку, он грел в ладонях кружку. Пар от напитка поднимался медленно, растворяясь в прохладном вечернем воздухе. Лицо слуги было сосредоточенным, но спокойным. Он не поднимал глаз, будто знал, что именно в эту минуту мы и приедем.

На его плече восседал ленивый, тяжёлый, но солидный кот, который как будто сам выбрал себе роль часового. Глаза у него были закрыты, хвост свисал петлёй, а уши подрагивали от ветра. Второй кот устроился на скамейке рядом. Он вытянул лапы, выгнул спину, будто только по великой милости решил не уходить в дом.

Коты выглядели так, словно контролировали всё происходящее во дворе — и не нуждались ни в чьих объяснениях. Только короткий взгляд полосатого Литра был брошен в нашу сторону, не удивлённый, не дружелюбный, а, скорее, констатирующий: «Прибыли».

Я коротко кивнул. Евсеев ответил тем же, чуть склонив голову и виновато указав взглядом на кота, устроившегося у него на плече. Пушистый страж восседал, словно в кресле почётного караула, и, кажется, даже приоткрыл один глаз, чтобы убедиться, что я не против его присутствия.

Я понимающе махнул рукой, давая понять, что подниматься вовсе не обязательно. Пусть сидит, если удобно.

— Всё спокойно, Павел Филиппович, — сообщил он и не спеша отсалютовал мне кружкой. В голосе звучала привычная уверенность. — Госпожа Яблокова угостила меня каким-то новым чаем. Кажется, она проверяет на мне его действие.

Я скосил взгляд на дымящуюся кружку и, стараясь спрятать усмешку, спросил:

— И как ощущения?

— На всякий случай я пробую по глотку, — ответил он, прищурившись, но с очевидной доброй иронией. — Мало ли. Но если вдруг — коты меня сторожат. Случись чего, они, не сомневайтесь, поднимут переполох. У них инстинкт.

Я перевёл взгляд на Пряника, который по-прежнему развалился на скамейке, лениво почесав за ухом задней лапой и не проявляя ни капли боевой готовности.

Я в этом не был уверен, но спорить не стал. Всё же для Евсеева эти коты были чем-то большим, чем просто пушистыми хвостами.

Мы с Ариной поднялись по знакомым ступеням. С порога нас встретили тёплые ароматы: душица, зверобой, немного лаванды, и, конечно, свежая сдоба.

Из кухни доносился негромкий звон посуды, свист чайника, а затем короткий смешок. Это призраки, по обыкновению, рассказывали Яблоковой истории. Порой они перебивали друг друга, вставляя то неуместный стишок, то забытое имя, словно старались развеселить не только её, но и самих себя.

Скоро в дверном проёме показалась и сама хозяйка. В новом тёмно-синем платье, с повязанным набок фартуком. В руках у неё было кухонное полотенце, которым она вытирала ладони. Завидев нас, она остановилась. Несколько секунд разглядывала нас:

— Наконец-то, — просто сказала, а потом недовольно бросила через плечо, даже не оборачиваясь, — Василий, и как ты, скажи на милость, умудрился упустить появление княжича с нашей дорогой Ариной Родионовной?

В ответ из кухни тут же послышалось лёгкое поскрипывание, как будто кто-то невидимый осторожно поставил кружку на блюдце. Через мгновение из-за дверного косяка выскользнул Козырев.

— Ну так ведь, — начал он тоном уверенного чиновника, — они у нас свободные люди. Куда захотели — туда и пошли. Я чего, им сторож, что ли?

Он развёл руками, но раскаяния в этом жесте не было. Скорее, просто констатация факта.

— Чего я буду смущать молодёжь? — продолжил Василий, как ни в чём не бывало. — Чтобы потом хозяин решил, будто я нос сую куда не следует? Нет уж, я человек старой закалки: сам тихо обитаю и другим жить не мешаю.

— Тихо? — фыркнула женщина. — Да ты у нас самый громкий из всех обитателей.

— Просто я заметный. Потому что умный и красивый, — без смущения заявил старик.

Любовь Фёдоровна только тихо фыркнула в ответ, не комментируя, но и не споря. Видимо, согласие в доме сегодня было достигнуто даже между живыми и мёртвыми.

— Хозяин все равно считает, что ты слишком навязчив, — беззаботно бросил Борис Николаевич, с видом человека, уже готового к отступлению.

Я успел только скользнуть взглядом в сторону Козырева. Тот как раз собирался возразить. Но лишь раскрыл рот, и тут Борис, по своему привычному стилю, ловко провалился сквозь пол, словно это была заранее отрепетированная сцена в старом театре.

Козырев застыл на секунду, ошеломлённый коварством приятеля, потом шумно выдохнул и пробормотал что-то себе под нос — не то ругательство, не то обращение к судьбе, которая снова столкнула с негодяем. Впрочем, внятной речи не получилось: он пробормотал что-то вроде «о-о-о… да чтоб тебя…», махнул рукой и с достоинством скользнул в стену, оставив после себя только лёгкое ощущение моральной несправедливости.

— Каждый раз одно и то же, — не отрываясь от своего занятия вздохнула Любовь Фёдоровна. — Как дети малые. Только и знают, что спорить да исчезать.

Арина Родионовна, стоявшая у двери, тихо усмехнулась. Я — тоже.

— А у вас вид…

Людмила Федоровна обернулась, прищурилась, задержала взгляд на моём лице, потом на Арине, и махнула рукой с неожиданной театральностью:

— … как будто вас держали на допросе, а потом отпустили только потому, что забыли, за что схватили.

Арина невольно усмехнулась, уткнувшись взглядом в пол, будто пыталась спрятать улыбку. Я же пожал плечами:

— Обычная рабочая встреча со сложными людьми.

— Люди всегда сложные, — отозвалась Яблокова, чуть склонив голову набок. — Но это не повод возвращаться домой с таким видом, как будто вы по дороге потеряли честь, совесть и полмешка картошки.

Я почувствовал, как у Арины дрогнуло плечо. И я заметил, что она едва сдерживала смех. Я сам улыбнулся и покачал головой:

— Честь и совесть при нас. А картошку, если на то пошло, можно прикупить на рынке.

— Ох, молчи уж, — махнула рукой Яблокова, но голос её был мягким, почти ласковым. — Садитесь за стол. У меня в духовке пирог, а в чайнике — сбор. Надёжный, проверенный. От тревожных мыслей помогает.

— Надеюсь, не тот, что вы тестируете на Евсееве? — на всякий случай уточнил я.

Яблокова вскинула брови и возмущённо покачала головой:

— Ничего такого я с ним не делаю! — отозвалась она, глядя так, будто я только что усомнился в её честности как хозяйки и как женщины. — Ладно он не знает, какая я порядочная. Но вы, Павел Филиппович…

Она прищурилась и чуть наклонила голову вперёд, словно вглядываясь, не пошутил ли я. А затем уточнила:

— Неужто и правда думаете, что я стану тратить яд на какого-то дворника?

Я только усмехнулся уголками губ, не отвечая.

— К тому же, — добавила она уже мягче, — коты его любят. Вы заметили? Как только он во двор выходит, так один на плечо, второй под бок прижимается. А ведь котов не обманешь. Они сердцем чуют, кто свой. У них на это интуиция получше, чем у некоторых людей.

Она на секунду замолчала, покачала головой и добавила с заботой:

— Так что чай безопасный. Проверенный. А Евсееву просто полезно. От суеты, и тревог.

— Значит, нам этого же чаю нальёте? — беспечно уточнил я.

— Сначала проверим, как наш дворник проведёт этот вечер, — без тени смущения отозвалась Яблокова, поправляя фартук. — Быть может, этот настой слабит. А нам ни к чему такие приключения среди ночи. Особенно в доме, где призраки и так за троих шумят.

— А как же… — начал было я, но договорить не успел.

— Длинный день требует хорошего варенья, — отмахнулась она с важностью, как будто выдавала лекарский диагноз. — Сегодня принесли в подарок для некроманта. Очень редкое, к слову. Земляничное. И его мы его уже проверили на…

Она запнулась, будто впервые задумалась, стоит ли делиться всей правдой, и на долю секунды даже смутилась. Это было настолько редкое зрелище, что я не сразу понял, что вижу.

— … на призраках, — наконец закончила она. — Всё безопасно. Ни один не пожаловался.

— Потому что они уже мёртвые? — предположил я.

— Вот и не спорят, — невозмутимо ответила Яблокова. — В отличие от некоторых. А чай с душицей для тех, у кого лицо белее скатерти. Подходит почти всем присутствующим.

Яблокова поставила на столик в гостиной фарфоровые чашки из любимого набора с чуть потёртым золотым рисунком по краю. От напитка пахло травой и мёдом, пар тянулся в воздухе тонкой ленивой нитью.

Потом Людмила Федоровна принесла блюдо с булочками — румяные, с глянцевой корочкой, от которой шел лёгкий, сладковатый аромат топлёного масла. За ними — деревянная доска с пирогом: творог, зелёный лук, немного тмина. Вкус детства, если в этом детстве был сад, бабушка и утро без спешки.

Наконец, она поставила в центр стола баночку густого, рубиново-красного варенья с ягодками земляники, аккуратно всплывшими кверху. Варенье будто светилось в стекле, подхватывая отблески лампы.

Я посмотрел на Арину — она уже держала чашку обеими руками, греясь о неё. Поблагодарила хозяйку тихо, почти рассеянно, и, не говоря ни слова, села в кресло. Подогнула под себя ногу, устроившись так, словно в этом доме она была не гостьей, а частью его. В этом её движении было столько спокойной усталости, непритворной домашней степенности, что я невольно выдохнул.

Я опустился в соседнее кресло. Взял свою чашку, согрел пальцы о керамику. Чай был крепче, чем я ожидал.

— Вот так, — сказала Яблокова с довольной улыбкой. — Человека нельзя ругать, пока он не поел. А вы оба устали. Меня не обманешь.

Сама она села напротив, взяла в руки чашку — не ради чая, а чтобы оставить нам компанию.

Я просто выбрал булочку, разломил её пополам, намазал густым, земляничным вареньем, таким, как в детстве. Запах сладости, чуть кисловатый, свежий, как будто только из леса. Мы сидели молча, пили чай и ели простые угощения. Говорить не хотелось. И никто не нарушал уютной тишины.

Спустя время пришлось вызывать машину для Арины Родионовны. Она поднялась, задержавшись у стола чуть дольше, чем было нужно. Поправила салфетку. Допила чай.

— Спасибо вам. За угощение… и за всё остальное. Спасибо, — произнесла она негромко.

Людмила Фёдоровна вдруг замялась. Нахмурилась, будто хотела что-то сказать, но передумала. А потом, почти порывисто, шагнула вперёд и крепко обняла Арину. Затем тут же отступила, будто испугалась, что позволила себе слишком многое.

— Мне несложно заботиться о тех, кто мне дорог, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. Затем она гулко сглотнула и, опустив взгляд, занялась чайником, будто это стало очень важным.

Мы не удивились. Иногда она мысленно возвращается в то время, когда считала себя мертвой. Потому никто и не стал делать акцент на этой фразе. Арина просто мягко улыбнулась и кивнула. После этого я проводил её до самой арки. Без спешки. Молча. Плечом к плечу. Воздух был вечерний, тёплый, с лёгким запахом камня и роз, которые цвели под подоконником.

— Я напишу, когда приеду домой, — сказала Арина, устраиваясь на заднем сиденье такси. Голос её был спокойным, но в нем звучала та тихая уверенность, что греет сильнее любого прощального объятия.

— Спасибо, — ответил я. — За поддержку. Мне важно, что вы со мной заодно.

Она чуть кивнула. В её глазах было что-то светлое, простое и настоящее.

— Так и должно быть, — серьёзно произнесла она и протянула мне руку. Я коснулся губами кончиков её пальцев. Легко, почти невесомо.

Дверь мягко захлопнулась, и машина тронулась с места. Я проводил взглядом её задние фары, пока они не скрылись за поворотом, и лишь тогда развернулся.

Воздух во дворе был уже прохладным. Где-то в стороне шуршали шаги, лаяла собака, да кто-то едва слышно стучал по оконной раме.

Я неспешно вернулся во двор.

В темноте дворник продолжал сидеть на скамье, почти сливаясь с вечерней тенью. Фонарь отбрасывал на его плечи мягкое жёлтое пятно света, которое делало его фигуру особенно неподвижной, почти статуей. Я замедлил шаг и подошёл ближе присмотревшись.

— У вас всё хорошо? — осторожно спросил я.

Евсеев чуть повернул голову, не сразу, будто только сейчас вынырнул из собственных мыслей.

— Ногу не чувствую, — с усталым смешком посетовал он.

Я мгновенно насторожился, рука сама полезла в карман за телефоном.

— Что? — спросил я, уже готовый вызвать Лаврентия Лавовича, не разбираясь в деталях.

— Не решаюсь сдвинуться, чтобы не мешать Литру, — быстро пояснил он, кивнув на спину, где восседал кот. — Вот нога и затекла.

Я на секунду замер, а потом выдохнул и с облегчением убрал телефон обратно в карман.

— Да бросьте, — усмехнулся я. — Неужто удобство кота важнее вашего самочувствия?

— Он сегодня особенно ласковый, — почти извиняющимся тоном отозвался Евсеев. — С утра всё вокруг носился, не находил себе места. Я уж подумал, что случиться что-то дурное. А теперь вот прилёг. Устроился.

— Может, он просто просил вашего внимания, — кивнул я. — Но ногу вам стоит всё-таки размять.

— Потерплю, — отозвался он спокойно. — Иногда, знаете, лучше не шевелиться. Сидишь себе, дышишь, смотришь, как ночь опускается на город, и думаешь, что, может быть, не всё так плохо.

Кот тем временем лениво повёл ухом, будто подтвердил его слова, и чуть глубже вжался в шерстяной ворот куртки. И я вдруг понял, что мне тоже не хочется торопиться. Не хочется уходить.

— Однажды вы меня поймёте, — улыбнулся Евсеев, не глядя прямо, а куда-то в тень, притаившуюся под густыми кустами роз. — Придёт день, и на ваших коленях заснёт ваш ребёнок. И вы не шелохнётесь. Даже дышать будете тише, чтобы не потревожить своё сокровище.

Я смущённо пожал плечами. И хотя ответ лежал на языке, вслух ничего не прозвучало.

— Мне Искупитель не дал детей, — тихо продолжил он, уставившись на небо. — И, может, оно и к лучшему.

— Почему? — спросил я неуверенно.

Евсеев усмехнулся. Грустно, без горечи, просто по-человечески.

— А какой бы с меня был отец? — медленно произнёс он и нахмурился. Пальцами осторожно взял опустевшую кружку и поставил её на доску рядом с собой. — У меня душа… не из тех, что умеют быть ориентиром. Усталая она. Больше на пугало похожа, чем на якорь. Я за чужими детьми приглядывать могу. За котами вот… А своего побоялся бы испортить.

Он сказал это спокойно, без жалости к себе. Просто как факт. Как признание, которое уже прожито и принято.

Я не нашёлся с ответом. Только сел рядом, на край скамейки, совсем чуть коснувшись второго кота — Пряника, развалившегося на доске. Он серьёзно взглянул на своего человека не мигая. Казалось, кот размышлял, стоит ли наградить Евсеева своей благосклонностью. Но спустя мгновение всё же соизволил — вытянул шею и потерся лбом о его ладонь. Дворник усмехнулся и погладил питомца вдоль спины.

— Большую часть жизни я не был хорошим человеком, — произнёс он негромко, глядя куда-то в ночь. — Конечно, я не был душегубом… Не воровал, не обижал слабых. Но хмель, — он на мгновение задержал дыхание, — никого не делает лучше.

Кот лениво ткнулся мордой в его пальцы, будто поддакивая. А Евсеев продолжил:

— Пил я… горькую. Не по праздникам, не для веселья — а чтобы день прошёл и не остался в памяти. Не могу даже вспомнить трезвые дни, в которых делал хоть что-то годное. Просто существовал. Топтался. Прятался за усталостью, за погодой, за тем, что «всем тяжело». А на деле просто не знал, зачем живу.

Он замолчал. Не оправдываясь, не выпрашивая сочувствия. Как бывает когда слушатель не станет судить, а рядом свои коты, которые всё равно останутся, даже если ты никому больше не нужен.

— Ты работал, — напомнил я. — Твой бригадир отзывался о тебе как о хорошем работнике.

Евсеев хмыкнул, без насмешки, но и без особого тепла.

— Это потому что я никогда ему не отказывал, — ответил он. — Всегда был готов выйти в смену. Вечно пахал, как проклятый. И в праздники, и в выходные. Без обращения к лекарям, даже когда совсем худо было. А что с того?

Он развёл руками, глядя в темноту двора, будто спрашивал не меня, а тьму, в которой прятались его воспоминания.

— Кто-то мне памятник поставил на площади? Или, может, улицу в мою честь назвали? Я ведь однажды смену в цельную неделю отработал. Сменщики пили по-чёрному, на проходной их не пустили, а работа-то стоять не будет. Ну я и остался. Тогда даже премию дали. И грамоту вручили, с печатью, всё как положено. И бутылку сунули.

Он замолчал, опустил голову, как будто перед ним снова возник тот самый лист с рамкой и сухим текстом благодарности.

— Я ж не с первого дня пьяницей стал. Это всё… постепенно. По чуть-чуть. В эту яму не падаешь — в неё спускаешься, — тихо сказал он. — Медленно, почти незаметно. Думаешь: «Я не такой, не пропащий. Просто день тяжёлый. Просто устал. Просто один стакан — и всё». И вроде бы можно остановиться. Просто не сегодня. Завтра, когда будет повод, когда легче станет. Когда… когда-то.

Евсеев тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу. Рука у него была крепкая, натруженная, пальцы шероховатые. Так у людей, которые всю жизнь что-то держат: лопату, гвоздь или себя.

— А потом оказывается, что завтра давно прошло, — добавил он чуть тише. — И ты уже не тот, кем был. И сил отставить стакан — нет. Потому что с ним хоть как-то, а без него совсем пусто.

Он не смотрел на меня. Просто говорил. Без жалоб, без просьбы о сочувствии. Как человек, который уже всё понял — и простил себе, насколько это возможно.

— Я ведь когда-то был перспективным, — сказал Евсеев после короткой паузы. Голос его звучал глухо. — Бригадир меня продвигал. Говорил: «Учись, тебе бы в мастера пойти. Станешь моим заместителем — я спокоен буду». А потом… перестал об этом упоминать.

Он тихо усмехнулся, но без веселья.

— Я не сразу это заметил. Всё думал — забыл, запарился, потом скажет. А после гляжу — на месте зама уже другой. Тот, кто стакан в кармане не носил.

Он откинулся на спинку лавки, положив ладонь на кота, который не шевелился, будто тоже слушал.

— Мне жаль, — сказал я не ради утешения, а просто потому, что так чувствовал.

Евсеев покачал головой.

— Жалеть надо тех, кто пострадал без вины, — отозвался он негромко. — А мне никто горькую в рот не заливал. Сам заходил в рюмочную. Сам и выползал оттуда, как червь мокрый.

Он выдохнул и прикрыл глаза на миг.

— Знаешь, Павел Филиппович… иногда думаешь — вот бы всё повернуть вспять. Воротиться. Сделать иначе. Но потом вспоминаешь — это ты тогдашний тоже был ты. Со всеми слабостями, с этой самой усталостью, с вечным «потом». И даже если бы снова — не факт, что выбрал бы лучше.

Он замолчал. А кот, до этого тихий, вдруг фыркнул и мягко ткнулся лбом ему в грудь, словно живым весом хотел вытолкать лишние слова. Евсеев чуть усмехнулся, глядя на него.

— Вот, кто меня держит, — сказал он, — на земле. И на скамейке тоже.

Я не знал, что ответить. Слова показались неуместными, лишними.

Евсеев и не ждал слов, продолжив:

— Я по гроб жизни буду вам благодарен, мастер. А может, и после, — с этими словами он покосился на меня с привычным, слегка хитрым прищуром. — А вдруг и после смерти сгожусь на что-нибудь. Или всё ж решусь уйти. Ярослав мне рассказывал многое про межмирье. Говорит, не страшное это место, если идти с чистой душой. Я думал об этом.

— Еще рано, — тихо перебил я его, не меняя интонации. — Надо жить. Смерть придёт сама. И, уверяю, ни один человек от неё не ускользнул.

Он молча кивнул.

— Кто б мне раньше сказал — не поверил бы, — произнёс он. — Что некромант даст мне путёвку в жизнь. А вот как сложилось. Странная штука — судьба.

Он погладил Литра, и кот, будто поняв серьёзность момента, подставил лоб под ладонь.

— Вы должны знать, Павел Филиппович, — продолжил дворник, не глядя на меня. — Пусть вы темный. Пусть некромант. Но есть в вас что-то такое… от чего душа начинает сиять. Это не про свет и не про магию. Это… как когда пускают второй автобус с утра по маршруту и обычным людям становится чуть легче жить.

Он вздохнул и негромко продолжил:

— И каждый, кто приходит к вам — уходит уже другим. Чище. Спокойнее. Может, не сразу, может, не навсегда. Но меняется. И если вы когда-нибудь попросите… хоть о чём-то… или будете нуждаться — эти люди, все до одного, сделают для вас всё, что смогут. Потому что вы того стоите.

Я смотрел на него уставшего, но всё по-своему крепкого. И вдруг понял, что этот вечер с тихим разговором тоже что-то значит. И тоже кого-то меняет.

— Я не прошу… — начал было я, но умолк.

Потому что на мои колени как ни в чём не бывало забрался Пряник. Вальяжно и с достоинством уселся, а потом с удивительной точностью ткнулся носом мне в подбородок. Нагло. Как будто намекал, что и мне надо послужить кошачьей части жителей дома.

Ничего не оставалось делать, как погладить пушистую спину.

— Не зарекайтесь, — не поднимая головы заметил Евсеев. Голос у него был тихий, отстраненный, почти отстранённый. — Может, время ещё не пришло. Вы просто знайте: просить — не значит быть слабым. Для этого тоже сила нужна. Всем, даже самым крепким, иногда нужна помощь.

Мы замолчали.

Где-то над головой в ночном небе мелькнуло движение — тонкие линии упавших звёзд пересекли тьму. Я не успел загадать желания, а Евсеев успел заметить.

— Ух ты, — тихо охнул он, а потом неожиданно вскочил с места. — Простите, Павел Филиппович, но мне пора. Передайте любезной Людмиле Федоровне, что её чай имеет то самое свойство, о котором она подозревала.

Он говорил серьёзно, почти официально, будто выполнял важное поручение. И, не дожидаясь реакции, направился к своему подъезду. Шёл с характерной осторожностью, подволакивая затекшую ногу, но уверенно. Литр изо всех сил старался удержаться у него на плече, не теряя достоинства.

Я проводил их взглядом, а потом посмотрел на Пряника.

Кот флегматично покосился на дверь, за которой скрылся его человек. Потом степенно сошел с моих колен, потянулся и принялся умываться, как будто ничего особенного не происходило.

Тепло от его лап ещё оставалось на ткани брюк. Я снова поднял голову и успел загадать желание под следующую падающую звезду.