Глава 26 · Дедушка Бабахан

Итак, по линии Агабека расследование застопорилось: поставщик по имени Турсун вернётся через неделю, а то и полторы. Но плевать всё это время в потолок, гулять по базару и торговаться за дыни я не собирался. Есть ведь ещё купец Рахимов, перевозивший нефрит в поезде! И если со стороны Турсуна пока тишина, нужно проверить другую зацепку.

— Максим Максимович, — обратился я к Лебедеву. — Помните, я просил вас подготовить справку по Мусе Рахимову? Получилось что-то узнать?

Лебедев довольно потёр ладони.

— А как же, Михаил Дмитриевич, что за вопрос! Я ведь вам говорил — ежели по Самарканду хоть раз прошёл человек с деньгами, не оставить следа он не мог. Мы тут, знаете ли, тоже не лаптем щи хлебаем. Вот-с, извольте взглянуть. — Он выложил на стол исписанный лист. — Как обещал, поспрашивал. Муса Рахимов — не здешний уроженец, но за последний год бывал в Самарканде четырежды. Металл для мастерской — серебро и золото в слитках — он брал у Садык-бая. Это серьёзный человек, его весь базар знает. Бирюзу, сердолик, лазурит и прочее по этой части Рахимов закупал у Исмаила-ходжи в керамическом ряду. С ним я знаком лично, он лавку держит дольше, чем я живу в этом городе. Ничего плохого сказать не могу. А останавливался Рахимов в караван-сарае Касым-бая, что у Бухарских ворот. В карты он не играл, вина не пил, по женской части не замечен, путешествовал всегда без сопровождения.

— Прямо не купец, а праведник, — пробормотал я.

— Вот и мне сие подозрительно, — вздохнул Лебедев. — Когда о человеке ни одна собака дурного слова сказать не может — этот человек либо святой, либо очень хорошо умеет заметать следы. Но святые, по моим скромным наблюдениям, первой купеческой гильдии не достигают.

«Метко», — ухмыльнулся Захребетник.

* * *

К проверке рахимовских контактов я решил привлечь Принцессу. Собака определённо начала скучать — судя по выражению морды, ей стали приедаться и золотые рыбки, и комплименты Мирзы. А мне лишняя способность чуять магию не помешает.

В сложной магической маскировке, задействованной Захребетником с хитрецом Агабеком, в нынешних обстоятельствах нужды не было. Я решил представиться присяжным поверенным, которого наняла вдова Рахимова, чтобы хлопотать о его делах, — обычная ситуация, подозрений не вызовет.

После истории с Хлудовым я понял, что определить принадлежность моего мундира к какому-либо ведомству в здешних краях затрудняются. Я мог назваться хоть торговым служащим, хоть почтовым, хоть моряком или железнодорожником — сработала бы любая версия. Чиновничьи и военные мундиры местные жители наблюдали не часто, для них все важные русские беи — на одно лицо.

Проводником я снова взял Юнуса. При виде Принцессы он просиял и объявил, что нам весь город будет уступать дорогу: такой роскошной собаки в Самарканде нет даже у генерал-губернатора. Не исключено, что мне предложат за неё двух, а то и трёх верблюдов.

Паренёк оказался прав, наше шествие по старому городу произвело фурор.

Впереди шагал Юнус, гордый как лев. За ним я. А рядом со мной, не удостаивая взглядом шарахающихся ишаков, величаво плыла Принцесса. На почтительном отдалении бежала стайка мальчишек и восторженным шёпотом передавала друг другу, что русский бей привёз с собой из Сибири медведя.

«Ты гляди, какое этой лохматой уважение, — ухмыльнулся Захребетник. — В прежние времена местные собак ни в дома, ни в лавки не пускали. Собачье дело — двор охранять, она животное нечистое. Вот кошка — иное дело».

«Может, это потому, что Принцесса не похожа на местных собак? — предположил я. — Мальчишки говорят, что это сибирский медведь».

«Может быть. А может, уже и досюда мода добралась, дорогие собаки стали предметами роскоши, которыми перед соседями хвастаются. Но на всякий случай будь готов к тому, что в лавку тебя с ней могут не пустить».

«Ничего. Чтобы почуять магию, Принцессе не обязательно утыкаться в неё носом».

Садык-бай, торговец металлом, оказался человеком старого уклада. Увидев на пороге лавки меня в сопровождении Принцессы, он окаменел лицом. В торговце явственно боролись опаска прогонять потенциального покупателя, явно не бедного, и нежелание пускать в лавку Принцессу.

— Не волнуйтесь, уважаемый, — поспешил успокоить торговца я. — Внутрь собака не пойдёт, полежит у порога.

Принцесса, в подтверждение моих слов, немедленно плюхнулась на землю у входа. Садык-бай выдохнул и приветливо заулыбался.

Лавка его была утыкана разновеликими весами — от аптекарских до таких, на которых можно взвешивать арбузы.

Торговые книги Садык-бей содержал в идеальном порядке. Судя по документам, Рахимов закупал у него серебро в слитках. Платил он без задержек, а торговался долго и с удовольствием — «как уважаемый человек», уточнил Садык-бай с ноткой ностальгии.

Я незаметно осмотрел лавку через «регента» и не увидел ни следа нефритовых эманаций. Принцесса мой вывод косвенно подтверждала — безмятежно лежала на пороге.

«Чисто, — согласился и Захребетник. — Идём дальше».

* * *

При посещении Исмаила-ходжи, торговца камнями, вышел конфуз. Он, в отличие от Садык-бая, оказался человеком прогрессивным. Позволил Принцессе войти в лавку и лечь возле низкого стола, где разложил перед нами товар: бирюзу, лазурит, сердолики. Рахимова Исмаил-ходжа помнил, отзывался о нём с уважением, а узнав о смерти, театрально всплакнул.

Осложнение появилось из-под прилавка — рыжее, наглое и хвостатое. Кот Исмаила-ходжи, обнаружив в своих владениях Принцессу, в первый момент остолбенел от такой наглости. А затем выгнулся дугой и зашипел так, что в масляной лампе качнулось пламя.

Принцесса подняла на него взгляд. Я давно заметил, что кошки у неё особого интереса не вызывают — такая мелочь была, видимо, ниже её достоинства. Исключением стали Зита и Гита — очень большие кошки. А в сторону рыжего кота Исмаила-ходжи Принцесса широко, со вкусом зевнула, продемонстрировав два ряда великолепных зубов, и отвернулась.

Такого оскорбления кот не вынес. Он взвыл дурным голосом, взметнулся из-под прилавка вверх, на стол, и смахнул хвостом поднос с камнями.

Камни градом застучали по полу, раскатываясь по всем углам.

— О, Аллах, за что ты послал мне этого сына шайтана? — взревел Исмаил-ходжа. — Чтоб твоя шерсть выпала клочьями, а нос всегда чуял только вонючую рыбу! Чтоб твоя мать до конца дней своих мяукала на минарете! Чтоб твои когти превратились в глину! Клянусь Аллахом — я сниму твою поганую шкуру и продам как коврик для молитвы!

Исмаил-ходжа сорвал с ноги войлочную туфлю с загнутым носом. Кот, очевидно, хорошо знал, что означает этот жест, так как в следующее мгновение исчез за открытым окном.

Исмаил-ходжа заломил руки. Юнус согнулся пополам от хохота, а Принцесса посмотрела на меня с сочувствием.

«И с этими безмозглыми существами тебе приходится работать?» — прочитал я в её глазах.

Следующие четверть часа мы всей компанией ползали по лавке, собирая раскатившиеся камни. Захребетник веселился так, что у меня звенело в голове. Но «регент» и здесь ничего не показал.

«Идём в караван-сарай, где останавливался Рахимов», — вздохнул я.

* * *

Караван-сарай оказался заведением солидным: чистый двор, крепкие ворота, у коновязи под навесом — сытые ишаки и лошади.

Хозяин Касым-бай, необъятный мужчина в цветастом шёлковом халате, услышав, что Рахимов погиб, прижал ладони к груди.

— Какой гость был! Вай, какой прекрасный гость! Тихий, спокойный. Чай пил, на счётах считал, бумажки писал, как стемнеет — спать ложился.

— А ещё что-нибудь вы можете о нём рассказать? — без особой надежды спросил я. — Быть может, приходил к нему кто-то? Или сам он куда-то наведывался?

Касым-бай задумался.

— Чтобы приходили к нему, такого не помню. А сам он перед тем, как в столицу ехать, вечера проводил в чайхане «Южная звезда» — что у Кривого арыка. Я даже обижался: у меня кушанья хуже, что ли? У меня и повар из самого Коканда! А он говорил: не сердись, мол, Касым, это моя традиция. Я в самый первый раз, перед тем как в Москву с товаром податься, в той чайхане сидел. И всё тогда распродал удачно, и покупателями обзавёлся, и заказов набрал. С тех пор завёл привычку — каждый раз перед отъездом туда ходить. Ремесло наше, сам знаешь, какое рискованное. Традиции нарушать негоже, а то удача отвернётся.

— Угу, — пробормотал я. — А далеко эта чайхана?

— Да в том и дело, что не близко! Через два квартала базар обойти, потом ещё вдоль арыка. И ведь ходил же, соблюдал традицию. И поди ж ты — всё одно помер!

Касым-бай печально покачал головой.

* * *

«Чуешь, Миша, чем пахнет?» — рассуждал Захребетник, пока мы обходили базар.

«Чую, что солнце скоро закатится, а информации у нас ноль, — проворчал я. — Рахимов запросто мог ходить в эту чайхану только для того, чтобы соблюсти „традицию“, которую сам себе придумал. Более суеверных людей, чем торговцы, — поискать».

«Э, нет! Пешком по жаре полгорода протопать — это тебе не счастливую монетку в карман положить. На сей раз мы на верном пути, вот увидишь».

Заведение оказалось из простых: помост над арыком, вытертые ковры, десяток стариков за неспешным чаем. Чайханщик, худой и забегавшийся, на Принцессу посмотрел с неодобрением, а на мои вопросы отвечал уклончиво.

Гостей у него много, всех не упомнишь. Его дело — кушанья подавать, а не людей разглядывать.

Зато Юнус, уяснив задачу и потолкавшись среди посетителей, вернулся с добычей.

— Вон, — шепнул он, указывая подбородком, — сидит дедушка Бабахан. Он здесь, говорят, с утра до ночи торчит, тридцать лет уже. Всё видит, всё помнит. За чашку чая расскажет, что было, а за деньги — ещё и то, чего не было.

Дедушка Бабахан оказался древним стариком в халате и чалме, латанных столько раз, что определить первоначальный цвет не взялся бы даже Цаплин в лаборатории. При виде монеты, которую я задумчиво перекатывал в пальцах, глаза старика вспыхнули.

Дальше начался торг, и управление перехватил Захребетник. Они с Бабаханом торговались так, словно речь шла как минимум о приданом ханской дочери.

Дед воздевал руки к небу и призывал в свидетели луну и звёзды, что такие воспоминания дёшево не отдаются, ибо память — единственное богатство бедного старика. Захребетник отвечал, что за такие деньги Бабахан должен вспомнить не только Рахимова, но и Тамерлана лично, и пересказать наизусть все его беседы с каждым из визирей.

Зрители за соседними дастарханами одобрительно цокали языками — им, должно быть, не часто доводилось наблюдать подобное представление.

Наконец сошлись. Монета исчезла в недрах халата, и дед, понизив голос, заговорил:

— Рахимов-бай — серьёзный человек, солидный. Сидел обычно вон там, на краю помоста. Пил чай и глядел на воду. А потом приходил другой человек, подсаживался к нему. Но тот сидел недолго, выпивал одну пиалу и уходил. А иной раз и одну-то не выпивал.

— Что за человек? — быстро спросил я. — Ты его знаешь?

Благодаря Захребетнику говорил я на понятном старику языке.

Дед пожевал губами.

— Не наш. Я здешних всех знаю. Халат на нём простой, борода обыкновенная, чалма всегда низко надвинута, так что лица не разглядеть. Но я, ака, на свете живу давно и вот что скажу: этот человек из воинов. Знаешь, как волка среди собак видно? Собака ходит и по сторонам глядит, а волк ходит — и все на него глядят, чтобы обойти подальше. Такие воины обычно при больших людях состоят. И приходил он к Рахимову по поручению того большого человека. Говорил, что велено, да уходил.

— А о чём они говорили, ты слышал?

— Обижаешь, ака! В мои годы — подслушивать? — Дед приложил руку к груди с видом оскорблённой добродетели, но ещё одна монета чудесным образом исцелила рану. — Тихо говорили, не слыхал, — вздохнул Бабахан. — Но ежели ты того человека отыскать хочешь, примету назову. Табак он нюхал! Достанет табакерку, постучит пальцем, понюхает — и опять спрячет.

— Хороша примета, — усмехнулся я. — Стоит двух монет. Наверняка этот человек на весь Самарканд один такой, нюхающий табак.

Бабахан надулся.

— Ай, ака, уши у тебя хоть и молодые, а слышат не те слова! Я говорю не про табак, а про табакерку. И вот таких в Самарканде я больше не видел — хотя живу на свете дольше многих стариков. Табакерка та — не тыквянка, как у простых людей, и не резной кости, как у богачей. Она особенная. Белая, гладкая, блестящая, а по верху — тонкий рисунок.

Я нахмурился.

— Белая и гладкая? Фарфор?

— Да, ака! — обрадовался верному слову старик. — Крошечная вещица, а сразу видно — больших денег стоит. В наших краях такие не делают, она из других земель привезена.

Жадничать я не стал и на прощанье дал Бабахану ещё одну монету. Тот пришёл в такое волнение, что благословил меня одновременно на богатство, славу и женитьбу на ханской дочери.

* * *

Обратно мы шли через засыпающий город. Юнус и Принцесса убежали вперёд, я немного отстал. Шагал вдоль арыка, глядел на висящие над головой звёзды и их отражение в тёмной воде.

Красиво. И жара ушла, город понемногу остывал. Хоть что-то приятное! И примиряющее с осознанием того, что ещё один день потрачен впустую.

«Да почему впустую? — вклинился Захребетник. — Теперь мы точно знаем, что Рахимов встречался в чайхане с человеком, от которого получал указание, когда и где ему забирать нефрит. Расчёт производился, очевидно, уже по месту, после того как Рахимов сбывал камень».

«Мы это знали и раньше, — проворчал я. — С самого начала было ясно, что Рахимов не более чем курьер. Вся его роль — в том чтобы доставить нефрит в Москву. У кого он брал нефрит — по-прежнему неизвестно, и как подбираться к этому человеку — непонятно. Всё, что мы о нём знаем, — его слуга нюхает табак из фарфоровой табакерки».

«Китайской, Миша! Китайской табакерки. Откуда ещё могут взяться белый фарфор и тонкая роспись? Хозяин этого воина — человек настолько серьёзный, что даже своего связного снабжает дорогими заграничными безделушками».

«Угу. Ну, теперь осталась сущая ерунда: найти в Самарканде человека без примет».

«Зато с табакеркой! Редкая вещица не хуже приметы работает, вспомни хоть золотых жаб. Завтра дашь задание Лебедеву, пусть подключит свою агентуру».

«Хм-м… Ну, ладно. Может, ты и прав, и табакерка действительно сработает как примета. А завтра я ещё у Распашных узнаю, что удалось накопать в документах».