Глава 31 · Павлины

Утро прошло в хлопотах, на службу мы собрались ехать только к полудню.

Я хотел предложить Борису, как раненому, остаться дома. Грех признаться, но чувствовал некоторое удовлетворение — появился очевидный признак, благодаря которому близнецов можно различить. И каково же было моё изумление, когда увидел, что левая рука перевязана у обоих.

— Это ещё что? — переводя взгляд с одной повязки на другую, спросил я.

— Занозу посадил, ваше высокоблагородие, — не моргнув глазом отозвался, по-видимому, Леонид. — Пришлось перевязать!

Я только головой покачал.

Вернувшись со службы и поужинав, спать мы легли рано — в предыдущую ночь не выспались. Теоретически опасаться было нечего, наш покой охраняли Принцесса и Захребетник. Но я слишком хорошо помнил, как скользили по двору «тени Регистана», и надо было быть самым наивным человеком в Самарканде, чтобы думать, что это последнее покушение.

Я открывал глаза от каждого шороха. Захребетнику это надоело.

«Спи!» — приказал он.

В следующую секунду я провалился в сон. А проснулся от лая Принцессы. Собака метнулась в угол двора раньше, чем я сел на топчане. Странно, но угрозы не ощущал.

Распашные тоже вскочили. К Принцессе мы подбежали втроём.

— Отпусти, Пуся! — скомандовал я.

Собака послушно отошла. На земле сидел худой, оборванный мальчишка.

— Скуратов-бей? — глядя на меня, спросил он.

— Да. Зачем ты сюда залез?

— Попрошайка. Жрать хочет, — решил кто-то из Распашных. — Сейчас накормим, там от ужина лепёшки остались.

Но мальчишка замотал головой и на ломаном русском языке принялся объяснять, что его друг Юнус наказал следить за домом Турсун-бея.

— Турсун-бей приехал? — встрепенулся я.

— Да, да! Только что. Я сразу сюда бежать, как Юнус велел. А тут медведь. — Пацан со страхом посмотрел на Принцессу.

— Медведь тебя больше не тронет, не бойся. Вот, держи! Как обещал. — Я достал из кошелька и отдал мальчишке десять рублей. Заодно высыпал в чумазую ладонь всю мелочь, которая там нашлась. — С товарищами поделишься, скажешь, что Скуратов-бей благодарит за услугу… Всё, беги.

Пацан, спрятав деньги и кланяясь на ходу, устремился к ограде, а мы быстро принялись одеваться.

* * *

За Лебедевым я решил не посылать, чтобы не терять время. Турсун-бей ведь не один живёт, ему наверняка уже доложили последние новости: каменотёсная мастерская опечатана, стражник убит, а хозяин бесследно исчез!

Четверть часа спустя мы с Распашными и Принцессой стояли возле дома с синими воротами.

— Собаки там нет, — доложил кто-то из Распашных. — Друзья Юнуса говорили, что Турсун-бей их боится. Одну секунду, ваше высокоблагородие.

Распашный взялся за верх забора, подтянулся и в одно движение оказался на другой стороне. Засов бесшумно отодвинулся. Мы вошли во двор.

— Принцесса со мной, — распорядился я. — Раз хозяин собак боится, она будет кстати. Вы остаётесь на улице. Борис здесь, Леонид — к чёрному ходу. Смотреть в оба, действовать по циркуляру.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — в один голос отозвались близнецы.

Я громко забарабанил в дверь.

В доме не спали — сквозь окна я видел свет ламп. Но открывать мне не спешили.

Я постучал громче. Выждав ещё минуту, открыл дверь пинком и вошёл. Принцесса вышагивала рядом со мной.

— Михаил Скуратов, Государева Коллегия! — крикнул я. — Турсун-бей, мне известно, что вы здесь! Сопротивление бесполезно.

Я прошёл через айван в примыкающую к нему гостиную. В глубине дома послышались быстрые, суматошные шаги. Навстречу мне выскочила женщина и завизжала, одновременно отворачиваясь, закрывая платком лицо и пытаясь преградить дорогу.

— Вы зря стараетесь, достопочтенная, — вздохнул я. — И ваш супруг тоже, я ведь сказал, что из дома ему не выбраться. Коль уж таковы традиции, будьте любезны хотя бы голосить потише. Вторую ночь не высыпаюсь, голова болит.

Но женщина по-русски то ли не понимала, то ли не хотела понимать. Она продолжила вопить.

Я вздохнул. Ждать, впрочем, пришлось недолго — не прошло и минуты, как появился Леонид, волочащий за шиворот человека в богатом халате с солидным брюшком. Чалму Турсун-бей потерял, лысеющая голова обнажилась. Зато к груди он прижимал дорожный саквояж.

— Даже спрашивать не буду, куда это вы собрались, едва успев вернуться, — скучным голосом сказал я. — Честное слово, мне наплевать, в каком направлении намеревались исчезнуть. О том, что каменотёсная мастерская опечатана Государевой Коллегией, на базаре только ленивый не болтает. Супруга сообщила вам последние новости, и вы решили не задерживаться. Но, увы. К несчастью для вас, бежать я вам не позволю. Вы отправитесь на виселицу, милейший. Вы взяты с поличным в собственном доме с саквояжем, набитом нефритом.

Я демонстративно вынул из кармана «регента», нацепил на нос и уставился на саквояж в руках Турсун-бея. Не ошибся: он светился так ярко, что я поморщился. Не всё распродал предусмотрительный купец, приберёг запас на чёрный день.

Турсун-бей затрясся в руках Распашного и попробовал выронить саквояж.

— Э, нет, любезный, — усмехнулся я. — Так дело не пойдёт. Пуся!

Принцесса подскочила к Турсун-бею и выразительно зарычала. Купец, взвизгнув, снова прижал саквояж к груди.

— Борис! — позвал я.

— Слушаю, ваше высокоблагородие!

Через секунду на пороге гостиной возник второй Распашный.

— Тащи понятых, будем оформлять. — Я оглядел помещение, уселся на диван и вынул из-за пазухи записную книжку. Якобы освежая память, принялся перечислять: — Значит, что у нас тут? Контрабанда нефрита — раз, организация производства — два, распространение — три. Лёня, я ничего не забыл?

— Ещё хранение и попытка к бегству, ваше высокоблагородие, — подсказал Распашный. — И оказание сопротивления при аресте.

— Ага, спасибо. — Я занёс над блокнотом карандаш.

— Контрабанда? — встрепенулся Турсун-бей. — Организация производства⁈ Да что вы такое говорите, таксыр? Какого ещё производства?

— Нефрита, разумеется, — не отрываясь от блокнота, всё с той же скучающей интонацией проговорил я. — В той самой каменотёсной мастерской, которую мы опечатали. Очевидно, что её так называемый хозяин был всего лишь управляющим, принадлежало производство другому человеку. И все улики указывают на вас.

— Это не я! — взвился Турсун-бей. — Жизнью клянусь, не я! Эти ваши улики — лживые шакалы, так им и скажите!

Я поморщился.

— Любезный, ну хоть вы не кричите. У меня ещё от вашей супруги в ушах звенеть не перестало… Кстати, попросите её вещички собрать в тюрьму. Много не нужно, дело ваше выеденного яйца не стоит. На виселицу вы отправитесь раньше, чем смену белья износите. За контрабанду и распространение нефрита в особо крупном по головке не гладят.

— Я не контрабандист! — застонал Турсун-бей. — Приторговывал немного — да, бедному купцу надо на что-то жить и кормить семью. Но я не контрабандист! И я не знаю никакой мастерской! Я ничего не устраивал.

Я сделал вид, что подавил зевок.

— Все вы не контрабандисты и ничего не устраивали. Нефрит, как известно, через границу переправляется сам и на станках распиливается тоже сам.

— Это не я! — Турсун-бей забился в истерике.

— А кто тогда?

— Не могу сказать. Я дал клятву!

Я пожал плечами и снова принялся строчить в блокноте.

— Я знаю, — раздался вдруг женский голос. — Если я скажу, ты отпустишь моего мужа, таксыр?

Супруга Турсун-бея по-прежнему прятала лицо. Она говорила приглушённо, но тёмные глаза поверх платка сверкали решимостью.

— Отпустить не отпущу, — честно сказал я. — Вашего мужа будут судить. Но если контрабандист и организатор производства не он, то есть вероятность, что его хотя бы не повесят.

— Мой муж — честный купец, — объявила женщина. — А тот, о ком ты говоришь, — это Алим Керим-бек.

— Фатима… — простонал Турсун-бей.

— Молчи, — прикрикнула женщина. — Я всё скажу! Это он, сын ишака, тебя втянул! Запиши, таксыр: Алим Керим-бек. Он важный человек на службе у русских.

— Фамилия? — спросил я.

— Ходжаев. На базаре его все знают.

— Я тоже знаю, ваше высокоблагородие, — вмешался вдруг Леонид. — Эта фамилия встречалась в документах! Ходжаев — заместитель начальника таможни.

* * *

На окна и двери дома Турсун-бея я наложил магические заклятия. Сейчас некогда возиться с купцом, подождёт до утра. А вот кто точно не может ждать, так это важный человек Ходжаев.

— Идём арестовывать, Михаил Дмитриевич? — деловито спросил Борис.

Я покачал головой.

— Обождите. Сейчас главное — дров не наломать. Ходжаев не начальник таможни, а его заместитель.

— Думаете, что он действовал по распоряжению начальника? — сообразил Леонид.

— Думаю, что обычно рыба гниёт с головы. Но как бы там ни было, для начала нужно сообщить обо всём Лебедеву. Здесь его земля, арестами лиц такого уровня должен заниматься он.

— Лебедев о начальнике таможни хорошо отзывался, — задумчиво сказал Борис. — Говорил, что тот честнейший человек, только нелегко ему приходится. Он с Максимом Максимовичем, кстати, и живёт по соседству.

— Когда вы только всё это вызнать успеваете, — похвалил близнецов я. — Но то, что живут они рядом, и впрямь очень кстати. Борис, беги за Лебедевым! Объясни ситуацию и веди его к дому таможенника, мы с Леонидом туда же подойдём. Послушаем, как два начальника потолкуют по-соседски.

Борис убежал, Леонид повёл меня кривыми самаркандскими улицами.

Поначалу он шагал уверенно, но чем ближе мы подходили, тем медленнее становился шаг. Леонид начал озираться по сторонам.

— Лебедев живёт там, — кивнул он на дом в конце улицы.

— Хорошо. А начальник таможни где живёт?

Вместо ответа Леонид, подтянувшись, заглянул за ближайший забор — вызвав приступ лая у привязанной во дворе собаки. Искомого, очевидно, он не обнаружил, спрыгнул и тем же манером заглянул за другой забор.

— Что ты ищешь? — удивился я.

— Павлинов.

— Чего? Каких ещё павлинов?

— Да нам Лебедев в точности дом не показывал. Просто рукой махнул сюда и сказал, что тут живёт начальник таможни Василий Васильевич. А супруга его павлинов держит.

С этими словами Леонид перебежал улицу, заглянул за забор на другой стороне и горделиво объявил:

— Нашёл! Вот они. Эй, птичка! Цып-цып-цып…

— Михаил Дмитриевич! — От углового дома уже бежал Лебедев в сопровождении Бориса. На ходу он застёгивал мундир. — Боря верно сказал? Турсун-бей указал на Ходжаева?

Лебедев запыхался, но говорить старался негромко, чтобы не разбудить спящих людей.

— Да, на него. Но действовал ли Ходжаев по собственной инициативе, или же…

— Нет, — категорически отмёл Лебедев. — Это не Василий Васильевич! Кто угодно, только не он.

— Отчего вы так уверены?

Лебедев вздохнул.

— Извольте убедиться сами. Одну секунду-с.

Он уверенно, как человек, проделывавший это не раз, просунул руку в щель между забором и калиткой. Сдвинул щеколду, открыл калитку и позвал:

— Проходите. Только с павлинами поосторожнее, они у Настасьи Ильиничны балованные.

Лебедев знал, о чём говорил: павлины нашему появлению не обрадовались. Они принялись злобно шипеть и хлопать крыльями.

— Ты скажи, — изумился Борис. — Павлины — а шипят чисто как индюки! Ну ты чего, птичка?

Он протянул руку к ближайшему павлину и тут же её отдёрнул — «птичка» попыталась его клюнуть.

Порядок навела Принцесса. Она встопорщила шерсть на загривке и угрожающе зарычала. Павлины с клёкотом бросились врассыпную.

Дом таможенника казался спящим — лампы не горели, внутри было тихо.

Но когда мы с Лебедевым поднялись на крыльцо и собрались постучать, приглушённый мужской голос приказал из-за двери:

— Руки вверх! Дёрнешься — выстрелю.

— Это я, Василий, — вздохнул Лебедев. — Сосед твой. Открой, будь любезен.

Я подумал, что в случае чего поднятые руки не помешали бы мне атаковать магией того, кто находился за дверью, но говорить об этом не стал.

«На первый взгляд — нефрита в доме нет, — сообщил между тем Захребетник. — И даже эманациями не пахнет. Хотя, конечно, присмотреться получше стоит».

Дверь открылась.

— Максим? — изумился грузный мужчина с копной седых, взлохмаченных со сна волос и такими же седыми усами. Он опустил двуствольное ружьё и опёрся на него, как на трость — видимо, стоять ему было тяжело. — Чего тебе по ночам не спится? И кто это с тобой?

— Надворный советник Скуратов, Московское управление Государевой Коллегии, — представился я.

— Из столицы прибыл, — пояснил Лебедев. — Я тебе говорил, что у меня на службе гости… Позволишь войти? Дело срочное и важное.

Таможенник пожал плечами.

— Входи, конечно, коли дело.

Он отступил, освобождая нам дорогу. Шагал, как я и думал, с трудом. Ружьё таможенник прислонил к стене, вместо него взял трость и опирался на неё.

Я сделал знак Распашным и Принцессе оставаться на улице и вслед за Лебедевым вошёл в дом. Полез в карман за удостоверением, но таможенник махнул рукой.

— Не нужно… Василий Васильевич меня звать.

— Михаил Дмитриевич.

Я пожал протянутую ладонь — большую и твёрдую.

— Идёмте в дом, чего на пороге стоять?

Василий Васильевич сделал приглашающий жест, но Лебедев покачал головой.

— Рассиживаться нам некогда, прости. Вопрос короткий. Что ты можешь сказать о своём заместителе Ходжаеве?

— О Ходжаеве? — удивился таможенник. — А чего о нём, подлеце, говорить? Или… Ох.

Василий Васильевич перевёл взгляд с Лебедева на меня, и лицо у него потемнело.

— И хотел бы сказать «быть того не может», да не могу, — горько обронил он. — Нефрит? Верно?

— Верно. Он, поганый, — кивнул Лебедев. — Как эти негодяи концы ни прятали, размотали мы их змеиный клубок. И все нити ведут к твоему заместителю Ходжаеву.

— Да какой он мне, к чертям, заместитель! — Таможенник выругался. — А то сам не знаешь, кто его навязал. Отказаться нельзя было, и так уж со всех сторон жалобами измордовали. Что взятки этот подлец будет брать, я не сомневался. Но чтобы нефрит… Ох. Хотя так мне и надо, убогому! — Василий Васильевич с ненавистью посмотрел на трость. — Силы у меня уже не те, чтобы контрабандистов в страхе божием держать — вот и распустились, мерзавцы! Давно нужно было в отставку уйти.

— Чтобы вместо тебя Ходжаев начальником стал и нефрит через границу тащили вовсе без стеснения? — горячо возразил Лебедев. — Э, нет, братец! Я бы, может, и сам рад на пенсию. Да видишь — время наше ещё не пришло. Как в народе говорят: и рад бы в рай, да грехи не пускают.

— А вот это верно, соседушка. — Василий Васильевич сурово сдвинул брови. — Сейчас, один момент. Дозвольте мундир надеть. Я быстро!

* * *

Нам с Лебедевым стоило немалых трудов убедить таможенника, что принимать участие в аресте подчинённого ему не нужно. Василий Васильевич рвался лично взять подлеца Ходжаева за глотку, и я не сомневался, что он способен это сделать. Невооружённым глазом было видно, что этот человек обладает немалой решимостью и физической силой — хотя из-за больных ног даже по собственному дому передвигается с трудом.

Но в итоге, заполучив адрес Ходжаева, арестовывать его мы отправились тем же составом.

Василий Васильевич предупредил, что к безопасности своего жилища Ходжаев относится серьёзно, к нему во двор запросто не войдёшь. Поэтому ещё на подходе к дому мы все вооружились «регентами».

Распашные убрали охранные заклятия с ограды, набросили магические сети на двух здоровенных цепных кобелей, не позволив им издать ни звука, и вытащили на улицу. Затем мы вместе сняли магическую защиту с дверей и окон.

В доме не спали — во втором этаже горел свет.

— Сообщникам указания даёт, — проворчал Лебедев.

— Или новое покушение на Михаила Дмитриевича планирует, — поддержал кто-то из близнецов.

— Оставайтесь здесь, — приказал я. — Рассредоточьтесь вокруг дома и ждите команды. Максим Максимович, вы сумеете взобраться на второй этаж? Насколько понимаю, Ходжаев сейчас там.

Я указал на освещённые окна. Перед ними находился открытый балкон, огороженный перилами. Стены дома увивали виноградные лозы. Мне взобраться наверх, держась за них, ни малейшего труда не составит. А вот Лебедеву…

— Справлюсь, Михаил Дмитриевич, — заверил Лебедев, решительно сверкнув очками. — Не извольте сомневаться!

Принцесса и близнецы отправились выбирать удобные позиции, а мы с Лебедевым полезли на второй этаж.

Я страховал старика, был готов в любой момент его подхватить, но Лебедев справился.

Пока он, перевалившись через перила балкона, восстанавливал дыхание, я потихоньку, держась в тенях, заглянул в комнату. И обомлел.

Посреди помещения, ожесточённо жестикулируя, разговаривали двое. Ходжаева в лицо я не знал, но по домашнему халату догадался, что никем иным, кроме как хозяином дома, этот человек быть не может.

А напротив Ходжаева стоял незадачливый английский охотник Джордж Редъярд.

Конец 8-го тома