Глава 30 · Тени Регистана

— Будь добр, не кричи, — Захребетник демонстративно прочистил пальцем ухо. — А то либо я оглохну, либо сторож проснётся.

Джинн набрал полную грудь воздуха, собираясь громыхнуть что-то грозное. Но тут он вгляделся в меня попристальней, и весь воинственный пыл мгновенно угас.

— Ты? — ахнул старец. — В самом деле — ты⁈

— Привет, дружище, — расплылся в улыбке Захребетник.

— Тысячу лет! Клянусь печатью Сулеймана — тысячу лет!

Джинн сгрёб нас в охапку, поднял в воздух и сжал в богатырских объятиях.

— Задушишь, старый, — прохрипел Захребетник. — Поставь на место. Тело-то не моё, а казённое.

— Вай, радость-то какая! — Джинн бережно опустил меня на пол. — Уж и не думал, что снова с тобой встречусь! Гость в дом — радость в дом!

Он сделал жест, будто встряхивает в воздухе невидимую ткань. Тут же над полом сам собой расстелился ковёр и повис в воздухе.

— Садись, дорогой! Сейчас всё будет.

Захребетник залез на ковёр и уселся по-турецки.

А джинн махнул рукой, и передо мной возник накрытый дастархан. Блюда с пловом и сластями, горки фруктов, лепёшки. Посреди всего этого великолепия, к полному моему изумлению, сиял пузатый медный самовар. Начищенный не в пример лучше лампы.

«Это кто вообще такой?» — не выдержал я.

«Это, Миша, Хоттаб Абу Гасан ибн Айюб ас-Самарканди. Могущественный джинн и мой старинный приятель. Ты не мешай, пожалуйста, я с ним посидеть и поговорить хочу».

Синелицый старец между тем уменьшился до размеров обычного человека и уселся напротив, поджав ноги.

— Ну, рассказывай, как у тебя дела, — попросил Захребетник, наливая чай и пододвигая к себе блюдо с рахат-лукумом.

Джинн набулькал себе в пиалу чаю и принялся многословно вещать о своём житье-бытье. За последнюю тысячу лет его лампа сменила множество хозяев, а сам он исполнил без малого три сотни желаний.

— Скучно, слушай! — Он горестно всплеснул руками, звякнув браслетами. — Все одно и то же желают! Денег хотят, здоровья, власти. За тысячу лет — ни одной свежей мысли! Один только жену пожелал. И чтобы добрая была, и красивая, и готовила хорошо, и танцевала. Целый список требований составил, вай! Полгода искать пришлось. Зато весело было!

Лампу за эти века воровали, проигрывали в кости и зарывали в песок. Один криворукий владелец уронил её в море, чтобы через сто лет она попала в сети к рыбаку. Рыбак, хвала небесам, оказался человеком без воображения: тереть находку не стал, а продал старьёвщику. Из лавки старьёвщика лампа и угодила в руки археологов, торжественно доставивших в музей новый экспонат.

— А тут тебе не скучно? — усмехнулся Захребетник, обводя рукой тёмный зал с витринами.

— Да что ты понимаешь! — расхохотался джинн так, что задребезжали стёкла на шкафу с наконечниками. — Мне здесь хорошо! Впервые за тысячу лет хорошо! Никто не трёт лампу. Никто не орёт: «Хочу дворец! Хочу гору золота! Покарай моих врагов!» Никто не беспокоит желаниями, зря не вызывает. Лежу себе на бархатной подушечке, кругом тишина, древности, приличное общество. Вон, монеты греко-бактрийские, мы с ними почти ровесники. А старик-хранитель пылинки с меня сдувает. Ты представляешь — я впервые за тысячу лет нормально выспался!

— Может, тебя освободить? — предложил Захребетник. — Что ты как привязанный к этой лампе?

— Ты что! — Джинн в ужасе прижал лампу к груди. — Это же лучшая должность за всю мою жизнь: экс-по-нат! Лежи себе — и никаких обязанностей. Нет уж, оставь старика в покое, дай насладиться заслуженным отдыхом. У меня эта, как её, — он щёлкнул пальцами, вспоминая слово, — пенсия!

Захребетник кивнул и стал расспрашивать джинна о каких-то общих знакомых. Следующие пару часов они вспоминали давние дела, в которых я не понимал ни бельмеса, смеялись шуткам, очевидным только им двоим, и выдули весь кипяток из огромного самовара. Мне эти разговоры были откровенно скучны: всё равно что слушать, как два ветерана обсуждают однополчан. И под их мерное бухтение я незаметно задремал.

Проснулся я оттого, что Захребетник уже прощался.

— Погоди, погоди, — спохватился джинн. — А подарок? Твой «конь» привёз мне старого друга, я должен его отблагодарить. Пусть человек назовёт одно желание, и я его исполню.

«О как! — Захребетник хохотнул и отдал мне управление. — Слыхал, Миша? Вот и тебе подарок перепал. Пользуйся, пока лавочка не закрылась».

Я торопливо перебрал в памяти арабские сказки. Дворец не нужен, гора золота тем более.

— А можно летающий ковёр? — спросил я.

Джинн развёл руками, и лицо его сделалось виноватым.

— Прости, человек, нету. Один был, и тот Ала ад-Дину отдал. — Тут джинн вдруг просиял. — О! Погоди!

Он по локоть запустил руку в лампу и принялся там шарить. Изнутри доносился такой грохот, будто в маленькой лампе стояли огромные шкафы и джинн шарил там по полкам.

— Во!

Из лампы явилась туфля. Восточная, с загнутым носом, потёртая, но крепкая.

— Извини, вторая потерялась, — джинн цокнул языком. — Но тебе и одной хватит, ты лёгкий.

Он надел туфлю на собственную ногу, и у туфли развернулись небольшие белые крылья. Джинн неспешно, солидно, как и подобает старцу его лет, сделал круг под потолком музея, огибая люстру, и приземлился передо мной.

— Держи. На добрую память.

— Да не оскудеет твоя лампа, о почтеннейший Хоттаб Абу Гасан ибн Айюб, — стал я благодарить, принимая туфлю обеими руками. — Да будет твой сон крепок, подушечка мягка, а хранитель заботлив до скончания веков. Щедрость твоя шире Зеравшанской долины и выше минаретов Регистана!

— Вай, какой воспитанный человек! — растрогался джинн и посмотрел на Захребетника. — Где такого нашёл? Береги его.

— Берегу, — усмехнулся тот, забирая управление. — Ну, бывай, старый. Отдыхай. Понадоблюсь — ты знаешь, как меня найти.

— И ты бывай, Копьеносец. Заходи ещё лет через двести.

Джинн истаял струйкой дыма, втянувшись в носик лампы. Захребетник бережно уложил её обратно на бархатную подушечку, запер витрину щелчком пальцев и напоследок протёр рукавом стекло.

Сторож во дворе так и спал, даже не пошевелившись, когда Захребетник прошёл мимо.

* * *

Домой я возвращался через спящий старый город с крылатой туфлей под мышкой. Фонарей тут отродясь не было, и над тёмными улочками висели низкие звёзды. В арыках шептала вода, где-то далеко лениво перебрёхивались собаки, и стрёкот цикад плыл в тёплом летнем воздухе.

Стоило мне войти в калитку, как передо мной возникла Принцесса. Собака беззвучно соткалась из тени и укоризненно посмотрела на меня. Мол, в такое время все спят уже, хозяин, только ты бродишь зачем-то. Я потрепал её по голове, а она обнюхала туфлю и коротко чихнула.

— Это подарок, её грызть нельзя.

Близнецы спали на дальнем конце айвана, разметавшись на одеялах. Причём даже храпеть они умудрялись почти синхронно,

«Слушай, надо бы снять с них заклятие», — вспомнил я.

«Да оно уже развеялось давно, — отмахнулся Захребетник. — Это у них теперь просто нормальный сон. Молодые организмы, наелись плова, набегались по музеям — вот и дрыхнут. Ложись и ты, время позднее».

Я стянул сапоги и улёгся на своё место. Принцесса устроилась рядом и подсунула голову мне под ладонь. Чеши, мол, хозяин, раз уж всё равно не спишь. Я запустил пальцы в мех, закрыл глаза и почти сразу начал проваливаться в сон.

Цок! Цок!

У дувала тихо лязгнуло металлом и послышался мягкий шорох. А следом исчезло ощущение тёплого собачьего меха под ладонью.

«Тихо, — шепнул мне Захребетник. — Не шевелись».

Сон слетел мгновенно, будто и не было. Я лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в темноту.

Шорох повторился. Потом ещё один, уже с другой стороны двора. Мягкие, осторожные шаги медленно приближались к айвану.

«Сколько их?»

«Пятеро, — отозвался Захребетник. — Перелезли через дувал. Приближаются».

Я чуть приоткрыл веки, и тут же Захребетник что-то щёлкнул у меня в голове, делая черноту ночи серой и контрастной. Так что я сразу увидел людей, скользящих через двор. Чёрные халаты, чёрные чалмы с концами, обмотанными вокруг лиц.

«Это что за самаркандские ниндзи? — удивился Захребетник. — Никогда таких не видел».

Близнецы на дальнем конце айвана дышали ровно и размеренно, но я готов был поклясться, что храп их стал слишком уж правильным, будто по нотам. Тоже услышали ночных гостей и проснулись?

Чёрные приближались. Шаг. Ещё шаг. Они обходили хауз с двух сторон, беря айван в клещи. Я потихоньку зачёрпывал силу из резерва, выстраивая в уме подходящий набор Глаголов. Обострившимся слухом я поймал тихий, масляный шелест: гости потянули из ножен кинжалы.

Безмолвная тень вылетела из темноты. Принцесса! Ни лая, ни рыка, только глухой удар, сдавленный вскрик, и ближайший убийца рухнул на кирпичи двора вместе с повисшей на нём собакой.

И всё завертелось.

Я вскочил, вскидывая руки, и с ладоней сорвался зеленоватый сгусток силы. Второго нападавшего смело, как кеглю, и с плеском бросило в хауз.

— Хух!

С дальнего конца айвана слитно ударили близнецы. Две шаровые молнии осветили двор мертвенным белым светом. Одна прошла мимо, спалив виноградную лозу, вторая швырнула третьего убийцу на дувал.

Чёрных осталось двое. Надо отдать им должное: поняв, что дело сорвалось, они не бросились бежать, а кинулись вперёд. Первый прыгнул на близнецов, и кинжал его свистнул раньше, чем Борис успел достроить плетение. Брызнула кровь из подставленной под удар ладони.

Но тут же коротко и зло ударил Леонид. Огненный жгут хлестнул убийцу поперёк груди, тот кувыркнулся и рухнул на землю, чтобы больше не подняться.

Второй прыгнул вперёд, перелетел через перила айвана и ринулся на меня.

«Дай сюда!» — рявкнул Захребетник.

Он перехватил управление, шагнул навстречу и в упор долбанул убийце магией прямо в лицо. А сзади на чёрного бесшумно кинулась Принцесса. Челюсти сомкнулись на шее, противно хрустнуло, и убийца повалился как подрубленный.

«Жаль, что живыми не взяли», — фальшиво вздохнул Захребетник, и в его голосе не было ни капли сожаления.

* * *

Бориса перевязали тут же, при свете магического огонька. Кинжал рассёк кисть наискось, оставив длинную рану.

— До свадьбы заживёт, — бодрился он, пока Леонид бинтовал ему руку. — Главное, что не правая. Молнии я и одной рукой кидаю.

— Кидаешь, — согласился Леонид. — Мимо.

— Это я нарочно! Для острастки.

Леонида я отправил за Лебедевым, а сам занялся осмотром трупов. Стащил их к дувалу, уложив рядком и размотал чалмы. Одежда чёрная, добротная, без единой метки. Лица бородатые, дочерна загорелые. Ни бумаг, ни денег, ни амулетов. Только кинжалы из отличной стали, с потемневшими костяными рукоятями.

«Да уж, не ассасины, — скривился Захребетник, — а какая-то дешёвая подделка. Могли по твою душу убийц посолидней прислать».

Спать ни мне, ни Борису после такого развлечения не хотелось, и мы сели пить чай. Так нас и застал Лебедев, приехавший ещё до рассвета. Начальник Самаркандского управления прибыл при полном мундире, с револьвером в кобуре на поясе и «регентом» на носу. Не знаю, что ему там рассказал Леонид, но увидев меня живым, он вздохнул с явным облегчением.

Осмотрев тела, он снял «регент» и покачал головой.

— Это «тени Регистана», Михаил Дмитриевич.

— Кто?

— Наёмные убийцы. Берут за свои услуги дорого, заказчика сами не знают, всё делается через посредников. Я за двадцать лет дважды с ними сталкивался, и оба раза концов найти не удалось. Спрашивать некого: живыми они не сдаются, а мёртвые, сами понимаете, неразговорчивы.

— То есть заказчика не установить?

— Увы. — Старик развёл руками. — Тот, кто их нанял, заплатил в том числе и за молчание.

К утру Лебедев вызвал людей военного губернатора. Приехал заспанный поручик с четырьмя солдатами, составил протокол, погрузил тела на подводу. И предложил приставить к нам охрану.

— Могу выделить шесть человек, ваше высокоблагородие, с фельдфебелем. Так сказать, для спокойствия-с.

— Благодарю, не нужно, — отказался я.

Поручик посмотрел на меня, на перебинтованного Бориса, жующего лепёшку, на Принцессу и настаивать не стал.

Когда подвода укатила, Лебедев отвёл меня в сторонку для разговора.

— Что думаете делать, Михаил Дмитриевич?

— Радоваться, Максим Максимович, — усмехнулся я.

— Радоваться⁈

— Сами посудите, наёмных убийц не посылают к человеку, который топчется на месте. Значит, мы подобрались вплотную, и нефритчики занервничали. Полагаю, нам осталось сделать всего шаг, чтобы взять их тёпленькими.

«Вот это правильное отношение к делу, — одобрил Захребетник. — Видишь, как тут весело? Ни дня без приключения!»

«Весело, — согласился я, глядя на порубленную кинжалом подушку, на которой ещё недавно лежала моя голова. — Обхохочешься».